Каждое утро я вижу одну и ту же картину: ты сидишь на широком подоконнике своего маленького кабинета и куришь. Окно открыто. За ним роскошная ива. Ты задумчиво смотришь на нее, пытаешься найти смысл жизни, мечтаешь. Даже мне было неизвестно, о чем.

Конечно, ты всегда делишься со мной всеми мыслями, но все равно остаешься далекой. Недавно ты поссорилась с лучшей подругой. Тебя это не сильно печалит. У тебя вообще есть только одна печаль. Ты говоришь о ней, но никогда не признаешься, что это она и есть. Ты ничего не можешь изменить и смириться не можешь.

- Я не буду отмечать день рожденья до двадцати пяти лет.

Вот так. В твоем стиле. Кому ты этим поможешь?

- Почему? – устало интересуюсь я, хотя знаю ответ.
- Я не знаю другого способа отдать дань. Он обещал, что будет справлять его со мной. И все предыдущие тоже.
- А если бы он пообещал тебе совместные праздники до семидесяти? Ты бы вообще отменила праздники? Бросай курить. И не задавай больше вопроса о том, почему от рака легких умирают те, кто не курит.

Ты смотришь на меня зло и молча тянешься к пачке. Я вижу выражение твоего лица, даже когда говорю с тобой по телефону. Дело не в твоей мимике. Я просто чувствую, но тебя это злит. Тебе надо быть непредсказуемой. Тебе сложно доказать, что ты такая и есть.

- От тебя по традиции пахнет сигаретами и дождем.

Как всегда без приветствия и вступления.

- У тебя новые духи?
- Нет, любимые. Кончаются. Ты мне книжку обещал. Принес?
- Забыл.

Ты отворачиваешься. Нет, ты не обижаешься. Не потому что не умеешь. Очередная фишка. Тебе это мнится недостойным.

- На что, идем?
- Не помню названия. Что-то грустно-романтическое. Про любовь и смерть.
- Не идем.
- Почему?
- Глупый фильм.
- Ты не видела даже, - я-то умею обижаться, и не скрываю этого.
- Ты же умный человек, - начинаешь ты, и мне хочется верить, что это не есть привычный оборот твоей речи. – Эти фильмы не показывают жизнь. Они будто призваны моделировать ситуацию, детально разъясняя, каким благородным должен быть умирающий человек, и как должны вести себя люди, любящие его.
- Вот опять. А ведь ты точно знаешь, о чем говоришь. Но что стоит за твоими словами? Тихая ярость на себя? На других? На судьбу?

Разумеется, я ревновал. Я ведь не знал о твоих бурных и недолгих романах. Я видел только его. Вы всегда были вместе. Ты курила, он стоял и морщился. Вы шли по улице, ты висла на его плече и пела. Он улыбался и ворчал. Тяжело слушать песни, если поющий не имеет ни слуха, ни голоса. Но ты объясняла, что это очень полезно для легких. Вы вместе завтракали в кафе после твоей ночной смены. Для этого совместного завтрака ему приходилось быть на другом конце города уже в восемь утра. Вы даже пробовали писать вместе. Вы редко говорили по телефону, он не платил за тебя в маршрутках, ты дергалась, когда он пытался тебя воспитывать. Он ругался, когда ты не отвечала на письма или SMS-сообщения. Ваши шутки были понятны только вам двоим. Все остальные не понимали их и не могли разделить вашего бурного веселья. Было ощущение, что шутите вы ради друг друга. Вам было хорошо вдвоем, даже если с вами были еще люди. Это было видно всем и сразу.

Вы любили разную музыку, полярно относились к технике. Но окружающие воспринимали вас только вместе с того самого момента, как возникла ваша дружба. Дружбой это никто не считал. Вас подозревали в романтических отношениях. А вы, вместо того, чтобы, держась за руки, рассуждать о звездах, спорили, что было бы с миром, если бы им правили женщины. Но спорить у вас получалось плохо. Слишком похожи были ваши позиции. Но ты не можешь без споров. Он понимал и подыгрывал.

Ты говорила о нем даже с людьми, которые не знали его. Твои слова рождали образ идеального мужчины. К нему ревновали все твои подруги. Даже те, которые знали, о твоей очередной любви. Все знали: предметы твоих воздыханий уходят, а он остается. Всегда рядом, даже когда ты в другом городе. Самым счастливым днем твоей жизни был тот, который ты провела с его книгой на набережной. В компании чаек, ветра, мелкой рыбы и запаха тины. Ты улыбалась тексту, как улыбалась ему. Писала ремарки на полях рукописи, так, будто вела диалог.

- Ты украл мою луну.
- Не докажешь, - хихикал он в ответ.
- Бери меня в соавторы.
- Сама виновата. Ты написала всего абзац. И он в моей книге. Но при свидетелях я этого не повторю.

Ты совсем не стеснялась его. Он позволял тебе роскошь оставаться собой. Мелочной, злой, мстительной. Задумчивой, влюбленной в кого-то. Защищающей тех, кто этого не стоил. Безудержно веселой. Мчащейся на первый зов зареванной приятельницы. Конечно, он выражал свою позицию. Пытался удержать тебя от ошибок. Но никогда не говорил, что предупреждал тебя, если ты ошибалась.

- Видишь?
- Что?
- Вот на этом перекрестке стоит памятник. Твой.
- А напротив – твой, - улыбался он.

Ваши воображаемые памятники были неприкосновенны. Только в минуты сильного гнева он мог сказать тебе, что сомневается в том, что твой по-прежнему стоит. Но ты умела менять его настроение. Кардинально. Памятник водружали назад и ходили мимо каждый вечер, любуясь тенями, которые он отбрасывал в свете вечерних фонарей. Ты не давала ему уходить в себя, замыкаться или закрываться от окружающего мира. Видя его хмурое лицо, ты угрожала, что сейчас же начнешь танцевать танец живота на глазах у изумленной публики. Это твоя самая безобидная угроза. Но и она способствовала достижению результата. Он улыбался, начинал шутить. Ты незаметно вздыхала и старалась поддерживать веселость.

Твое увольнение он переживал болезненно. Тебе приходилось скакать вокруг, заглядывать в глаза и преданно улыбаться. Ты не оставляла его в покое после ухода. Совместные чаепития пришлось отменить, но домой вы возвращались вместе. До поры. Потом прекратилось и это. Он не шел на контакт. Но ты упертая. Ты стала ходить в гости. Ты появлялась, когда он не ждал. Ты тащила его в театр. Он бурчал, сетовал на то, что ты не даешь забыть себя.

- Ты…Ты – зараза! Знаешь, на что ты похожа?
- На стихийное бедствие?
- Хуже! Ты лезешь в улей, когда пчелы уже впадают в спячку, и палкой ворошишь его. Ты спрашиваешь, можно ли войти, когда уже зашла и затащила с собой чемодан с вещами.

Ты хватала его за руку, счастливо улыбалась, будто это был самый лучший комплимент в твоей жизни. Надо ли говорить, что в платонический характер ваших отношений никто не верил? Меня это просто сводило с ума. Я не мог даже просто поговорить с тобой. Если случалось так, что ты была без него, он обязательно появлялся. Если не собственной персоной, то в разговоре. Могла ли ты сама ответить на вопрос о том, какие у вас отношения? В голове возникает образ: вздорная девица с приятной внешностью. Такая она – муза. Иногда, ты меняешь ее на Пегаса. И даже даешь ему имя. Ты не понимаешь, что это временно. А источником твоего вдохновения являются не твои увлечения или объекты воздыханий, а вовремя произнесенные слова. Я никогда не умел находить таких слов. Он же произносил их от души. Да, мне нравилось, что вылетало из принтера под твоим чутким руководством, но зажечь тебя я не мог. Не потому, что не похож ни на крылатого коня, ни на красавицу с крыльями и переменчивым настроением. Ты так и не поняла, что им был он. Наверное, потому что он любил тебя. Так, что принимал тебя. Даже в периоды твоих влюбленностей. Тебя вдохновляли не мужчины, которые то сгорали от страсти, то мучили тебя безответностью.

Но я не он. Не могу терпеть всех этих твоих метаний, непонятных устремлений. Ты всегда стоишь перед выбором. Даже если выбор делать не надо. Твоя жизнь похожа на разветвляющуюся сеть вероятных исходов. Ты не можешь остановиться на чем-то одном, боясь, что ветвь последующих событий больше никогда не выведет тебя к перекрестку. Только делая выбор, ты можешь жить в иллюзии, что сама хозяйка вероятности. Лишь однажды ты потеряла точку опоры.

О его болезни ты не знала. Не хотела знать. Ты просто отказывалась думать и замечать очевидное. Ты умеешь блокировать информацию на подходе, когда она тебя не устраивает. Не по мелочи, а когда это серьезно угрожает твоему душевному равновесию. К чему это привело? Ты все равно до крови кусаешь губы, думая об этом. Ненавидишь фильмы про смерть и любовь. Замираешь, когда читаешь книги, в которых попадается описание универсального средства от рака. Тебе больно той безнадежной болью, когда уже нет слез и отчаяния. Его нет. Что это было? Любовь? Взаимозависимость? Какая разница. Ты просто несешь это через всю жизнь.

А я не ревную. Уже нет. Теперь в твоей жизни нет правильных слов, когда ты пишешь, нет несвоевременных сообщений, тебе одной приятных комплиментов. Есть традиционная сигарета с видом на иву. И я. Иногда.

Дина Саблина