- Опять?… - Юле показалось, что сейчас в нее полетит и нож, и вилка, и тарелка с аппетитной, только что снятой со сковороды, отбивной.

Это проклятое "опять" зазвенело в воздухе, стукнулось об потолок и распалось по кухне миллионами остреньких и противных "опять? опять? опять?", причем каждое со своей интонацией: опять - гнев, опять - возмущение, опять - недоумение, опять - неповиновение?

Юля спокойно открутила крышку с бутылки, налила в свой стакан минеральной воды (стекло, без газа - обязательно), сделала большой глоток и ответила:

- Не опять. А снова. - Эта сцена повторялась как по расписанию, понедельник, среда, пятница, и так уже больше полугода. В любой их этих дней, встречая с работы уставшего мужа, с самого первого мгновения, едва открыв дверь, она ждала вопроса.

Открыла дверь, улыбнулась, поцеловала колючую прохладную щеку. Спросит сейчас? Нет.

Разулся, аккуратно поставил туфли на вторую полку, спихнув Юлины туфли, непонятно как там очутившиеся. Не на своем месте! Спросит сейчас? Пока пронесло.

Зашел в ванную. Юля замерла у приоткрытой двери, слушая шум воды и мысленно представляя, как он моет руки - горячей водой, дважды намыливая, тщательно смывая даже невидимые остатки пены.

Они вместе уже пятнадцать лет, она даже с закрытыми глазами могла точно сказать в какое мгновение он аккуратно, одним пальцем, подцепит с крючка стерильно чистое, накрахмаленное полотенце и начнет тщательно, как хирург в операционной, насухо вытирать каждый палец. В любую из последующих тридцати секунд она могла угадать, какой палец в это мгновение обрабатывается. Только вот последние полгода все не могла угадать, - когда прозвучит вопрос.

Это напоминало какую-то странную игру, она напряженно ждала, а он, как будто отвлекая ее внимание, занимался чем угодно, но не спрашивал. Вымыл руки. Прошел в спальню, разделся, развесив вещи в шкаф, с такой тщательностью, словно их сейчас придут покупать, облачился в домашние легкие брюки и трикотажную рубашку.

Юля в это время шуршала на кухне, добавляя последние штрихи к приготовленному ужину и все также напряженно прислушиваясь. Сейчас? Вышел из спальни. Шаги замерли возле двери детской. Юля напряглась. Ну?!

Улыбающийся, появился на кухне:
- Чем кормишь?
- Чаппи, сэр. Мясные кусочки, - доложила она и добавила, - очень полезно. Масса витаминов.

Олег заразительно засмеялся. Юля невольно подхватила его смех. Напряжение прошло. Может - не спросит? Может, ему надоело?

- Ну, давай свои кусочки, я голоден как волкодав, - он уселся на СВОЕ место, немного передвинул тарелку, чтобы она тоже была на положенном месте.

Юля почувствовала себя легко. Как во вторник, четверг, субботу и воскресенье. Неужели ничего не будет? Неужели они сейчас мирно поужинают и завалятся на диван перед телевизором, и будут увлеченно щелкать пультом дистанционного управления? Гениальная штука, этот пульт, кстати.

Схватив его тарелку, она стала накладывать в нее ароматную жаренную картошку с чесноком и зеленью, подцепила лопаткой самую большую отбивную и бухнула на тарелку. И в тот момент, когда тарелка на ее руках летела обратно, на свое место, вопрос прозвучал:

- А где наша дочь?

Ни фига не пронесло! Сегодня же среда. Тарелка, глухо звякнув, приземлилась на стол, а Юля, тяжело опускаясь на свое, отведенное ей раз и навсегда, место, ответила:
- На репетиции.
- Опять???

***

- Мам, я пошел! - услышав голос сына, Ирина поспешила в прихожую, встала на цыпочки и, чмокнув его в щеку, привычно ответила "домашней шуткой":
- Ну и пошел ты!

Закрыв за "ребеночком" дверь, она несколько мгновений прислушивалась к удаляющимся, нет, не шагам - прыжкам. Ну не может парень ходить спокойно, только бегать и прыгать. Слонопотам какой-то. Подумать только, ему всего пятнадцать, а маме приходится вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до пока еще по-детски гладкой щеки. А ведь мама вовсе не Дюймовочка.

Свобода!!! Ира очень любила своего сына, но существование вдвоем, в двух проходных комнатах, научило ценить редкие мгновения одиночества. Женьки не будет до одиннадцати, а значит, у нее масса времени - пенная ванна, маска на все тело, дефиле голой по квартире (чтобы маска высохла), а потом бокал холодного вина, сигарета, или две, и любимый детектив Устиновой. Что еще нужно, чтобы достойно встретить старость? Старость!? Мне только тридцать пять, одернула Ирина невидимого собеседника, а это не старость. Значит - достойно встретить зрелость. Вот!

Умостив на бортике ванны бокал с вином, аккуратно приспособив рядом книжку и сигарету с зажигалкой, она медленно погрузилась в пенно-водную стихию. Разврат? Полнейший!

После того как сигарета была выкурена, а вино выпито, Ира физически ощутила наступившее расслабление, тревожные мысли перестали биться в голове, слово мозги размякли и растеклись по всему телу. Ей казалось, что в таком состоянии она похожа на медузу - такая однородная субстанция. Оставаясь одна, она намеренно входила в такое состояние, когда каждая клеточка тела расслаблялась, давая возможность хоть на время забыть о работе и обязанностях.

Работа доставала не столько физически, сколько морально: выглядеть всегда на все сто, одежда - строгая, макияж - естественный, аксессуары - неброские, каблуки - высокие, мозги - мужские.

Ирина служила руководителем одного из отделов пресс-службы мэра. Кроме своих прямых служебных обязанностей, приходилось постоянно решать массу вопросов, которые спихивались из других отделов. Горожане решили, что пресс-служба, это как раз то место, куда нужно идти со всеми возникающими проблемами, а так как отдел Ирины назывался "административный", то теперь ей ежедневно приходилось принимать и выслушивать людей, моментально решая, куда этого человека дальше направить. В начале своего руководства она пыталась сама "разрулить" некоторые ситуации, но быстро поняла, что в администрации все строго регламентировано, и заползать на чужую территорию очень не рекомендуется. Просто же "послать подальше" как ей неоднократно советовали коллеги, она не могла, в результате её голова постоянно была забита, расслабиться не удавалось и, даже дома, она продолжала прикидывать, куда можно обратиться самой или направить человека, чтобы ему реально помогли. Ей иногда казалось, что руководителем своего отдела она стала потому, что меньше всех этого хотела. Так иногда бывает - очень хочешь чего-то, и никак не получается, психологический замок. А не хочешь, не думаешь, само на тебя свалится, и ты будешь еще бегать, соваться с этим своим "счастьем" ко всем вокруг и спрашивать:

- Зачем? За что? Я не хотела!

А эти самые, которые вокруг, ехидно думая про себя "как же, не хотела она. Представляем, чего это ей стоило", преданно глядя в глаза, будут уверять, что ты и есть самый достойный.

В последнее время все вроде утряслось. Ей казалось, что с работой она вполне справляется, с сыном тоже стало меньше проблем. Еще с полгода назад он был сплошной головной болью, парень ничего не хотел. Нет, чего-то он, конечно, хотел - денег на дискотеку, на новый компьютер, на шмотки или какое-нибудь ошеломительное шоу. А не хотел - учиться, не хотел работать, помогать матери. В общем, все как у всех.

А потом произошло чудо, другого слова Ира просто не могла подобрать. Женька случайно (по приколу, как он говорит) попал на кастинг. Кастинг проводился для работы в новом музыкальном шоу, мюзикле - если по-современному. И Женька прошел. Его даже утвердили на главную роль, правда, во втором составе, но сын сказал - это мелочи. Сначала Ира испугалась, что это произошло благодаря ее должности и теперь от нее что-то будут ждать, но побеседовав с продюсером, поняла, что тот был не в курсе, где она работает, а, значит, Женьку оценили адекватно, за его собственные заслуги.

Все-таки фамилии у них разные, у нее девичья - Андреева, а у Женьки папина - Галиев.

Да, Галиев. В таком медузообразном состоянии Ира позволяла себе подумать о нем, Игоре Галиеве, своем бывшем муже, Женькином отце. Она совершенно точно знала, что мама до сих пор не простила ей непозволенного замужества, не пришелся он ко двору, ее муж, - молодой, начинающий журналист. Слишком он был независимый, слишком самостоятельный, слишком резкий. А с мамой так нельзя. Маму нужно внимательно слушать, безоговорочно выполнять ее поручения, не спорить и не перечить. Игорь был первым человеком, который позволил себе противостоять ее маме. В глазах Ирины это был подвиг, а человек его совершивший, соответственно, герой. Конечно, она вышла за него замуж, мама была недовольна, а папа… А что папа? Он слишком мягкий человек, он просто держал нейтралитет.

Единственный человек в семье, кто принял Игоря с восторгом, это конечно Димка. Младший, всеобщий любимец, он, несмотря на это, оказался очень одиноким, мать с отцом всегда были фанатами работы, даже странно, как они умудрились завести двоих детей, а Ира, она тогда была погружена в учебу и в личную жизнь. Димке было пятнадцать, когда он познакомился с Игорем, и, не смотря на мамины запреты, стал таскаться за Игорем, заглядывая ему в рот, впитывая, как губка все, что видел и слышал. А Игорь, заметив одиночество этого, благополучного, на первый взгляд, подростка, проявил несвойственную ему чуткость. Они стали друзьями, сначала это была дружба - покровительство, но с годами разница в возрасте стала незаметной, и эти отношения переросли в обычную мужскую дружбу.

Ира и сейчас замечала в Димкином поведении черты, перенятые у Игоря - невероятную контактность, умение найти красивый выход из любой сложной ситуации, самоиронию и юмор. Димка, удивительным образом, впитал в себя только хорошее из того, что было намешено в Игоре. Не научился только противостоять матушке, даже теперь, будучи взрослым женатым человеком, воспитывая двоих детей, он периодически страдал от наскоков маман.

Так, стоп! О маман я думать не буду, еще чего - портить такой вечер.

Выбравшись из ванны, Ира придирчиво осмотрела себя в большом, от пола до потолка, запотевшем зеркале. "А я еще ничего, - подумала удовлетворенно. - Колени только мне не нравятся, слишком уж они круглые. Но они такие и пятнадцать лет назад были, тогда это казалось трагедией. А сейчас, в тридцать семь, да бог с ними, пусть это будет моим самым большим недостатком".

Тщательно измазав лицо и тело жирными и липкими, но очень, если верить продавцам - консультантам, полезными и омолаживающими субстанциями, Ира тряхнула мокрыми волосами и отправилась на прогулку по квартире, нагишом, только в толстом слое крема. О, какой разврат. Какой кайф!

Когда крем впитался, она сняла его остатки салфетками и, погладив ладонью кожу, удовлетворенно хмыкнула. Действительно, как шелк. Набросив легкий халатик, Ира расположилась на кухне, окружив себя бокалом с вином, последней, из позволенных на сегодня, сигаретой, зажигалкой и телефоном. Думая о Димке, она вспомнила, что сегодня у Робика, Димкиного сынишки, мини-день рождения - шесть месяцев и позвонила брату.

- Приветик, с днем рождения вас, - сразу поздравила она, взявшую трубку Ольгу.
- О, тетечка! Привет. А ты почему не приехала, непутевая ты наша, Клавдия такой тортик соорудила, за уши не оттянешь.

Ира засмеялась, представив, как ее за уши оттягивают от тарелки с необыкновенным тортом.
- Не сомневаюсь, Клава у вас волшебница. А у меня сегодня день разврата, Женьки нет…
- На репетиции? - перебила Ольга.
- Ну да.
- И как успехи?
- Скоро премьера, правда, ты знаешь - Женька во втором составе, но готовится ответственно.
- Кто бы мог подумать, - с удивлением согласилась Ольга, - недавно нам всем казалось, что кроме компьютера Женьку ничего не может интересовать.
- Я до сих пор не верю своему счастью, - Ирина блаженно затянулась и сделала глоток вина.
- Ты что, куришь? Да, у тебя там полная расслабуха.

Ольга знала, что при сыне Ира никогда не курила, а разрешенные две сигареты оставляла на самые сладкие моменты.

- А у Женьки девочка появилась, - доверительно сообщила Ира.
- У Женюськи девочка? И ты молчала! А что за девочка? Ты ее видела?
- Еще нет.
- А откуда знаешь? Он сам сказал?
- Я его вычислила. Он на свои репетиции, как жених на свадьбу, собирается, распечатал, наконец, парфюм, что Димка на Новый год подарил, и теперь после его ухода приходится проветривать.
- Да, это показатель, - смеясь, согласилась Ольга.
- А еще я у него фотку увидела, он с девочкой, хорошенькая такая, беленькая. Спрашиваю, - кто это, а он, бедный, красными пятнами покрылся, Лиза, говорит.
- А говоришь - не видела!
- Ну, это же фотография. Живьем не видела. Только знаешь, она такая маленькая.
- Ростом?
- Нет, ростом вроде высокая, а так - совсем ребенок.
- Ну, ты мать, даешь. А зачем ему взрослая?
- Ты, Оля интересная. У него папы нет, кто его всему научит, или хотя бы расскажет, вот была бы старшая, опытная подруга…

Договорить ей не дал взрыв Ольгиного смеха.
- Ну, Ируся, - Ольга попыталась что-то сказать, но смех еще душил ее.
- Я не пойму, что здесь смешного? - возмутилась Ира, ей казалось, что вопрос, напротив, очень серьезный.
- Да все смешно. Во-первых, я думаю, что Женька вполне может и тебя просветить в некоторых вопросах.
- Глупости, - фыркнула Ира, - он у меня сущий ребенок.
- Ага, пару месяцев назад твой "сущий ребенок" интересовался у меня куда лучше обратиться одной его знакомой, с нежелательной, заметь это его слова, беременностью.
- Что??? - Наивная мама подавилась дымом и закашлялась.
- Какая еще девушка?
- Не волнуйся, это была девушка его приятеля.
- Нет у Женьки таких приятелей! - продолжала настаивать Ира.
- Да есть, есть. Я их потом свела со своим доктором.
- И что?
- Да все нормально. Признали беременность желанной и решили пожениться.
- Кто? - Ира все еще не могла нормально воспринимать информацию, ей действительно казалось, что Женька еще слишком маленький, что бы вообще обсуждать такие взрослые вопросы.
- Да дети эти, Женькины одноклассники, решили пожениться, Максим и его подружка.

Ира знала всех одноклассников сына и уточнила:
- Это какой Максим?
- Макаров, по-моему.
Максима Макарова она отлично помнила, и его маму, Людмилу, тоже. В младших классах мальчишки дружили и они частенько ездили друг к другу на дни рождения, поэтому Ира точно знала, что Максим младше ее сына почти на полгода. Значит… ему пятнадцать только недавно исполнилось. Кошмар!

- А девочку как зовут? - Спросила она, продолжая переваривать информацию
- Вероника, если не путаю - Голубева, тоже из их класса.
- Ника? Она же отличница!
- Ир, ну ты вообще! Что ж теперь, раз отличница?
- Оля, я ничего не понимаю, - жалобно потянула Ирина, в голове не укладывалось, что все эти дети стали взрослыми, такими взрослыми, что заводят собственных детей. - Почему я ничего не знала? Почему ты мне ничего не говорила? И Женька молчал?
- Знаешь, твой сын обратился ко мне как к старшему другу. И просил, кстати, ничего тебе не говорить. По его словам, ты женщина не продвинутая, можешь не понять.
- Ага, а ты значит продвинутая, - обиделась Ирина, на что Ольга весело рассмеялась: - Выходит, продвинутая, и не смей подвергать это сомнению, мне это приятно. И не обижайся, я вот по твоему голосу слышу, что ты шокирована, а значит - Женька был прав. Твой сын хорошо тебя знает.

"Да уж, - мелькнуло в мыслях, - гораздо лучше, чем я его".

Ира еще немного поболтала с Ольгой, сменив тему и расспросив, как дела у Маруськи и Ады, Ольгиной матери, но мысли продолжали крутиться вокруг недавнего разговора о сыне. Положив трубку, она грустно задумалась.

Где же я ошиблась с Женькой? Я ведь всегда мечтала быть ему другом, чтобы он делился со мной всем, советовался. А что получилось? Сама виновата, видела же - что-то с ним происходит, но не спрашиваю, жду, когда сам скажет. А может, не надо ждать, вдруг он мою деликатность за безразличие принимает? Господи, когда он успел стать взрослым?

КАТЕРИНА

Неужели это он сказал ей? Именно ей сказал - хорошая ты баба, Катерина. Добрая. Может, пойдешь за меня?

Ее заколотило мелкой дрожью, а вслед за ней начал дрожать и стакан с обжигающе горячим, почти черным от крепости чаем, который она привычно принесла, как только он заступил на смену.

Он улыбнулся, и на грубом, заросшим щетиной, обветренном лице эта улыбка казалась неуместной - слишком широкая, слишком белозубая, слишком красивая.

- Что дрожишь, Катерина? Испугалась? Неужели я тебе так неприятен?

Неприятен? Дрожь разрядом прошла по всему телу и исчезла. Неприятен? Да ей дурно становилось, стоило заметить этого нового охранника даже издалека. Сразу появлялись непонятные желания, то убежать и спрятаться, то быть на виду и мелькать перед его глазами. Щеки становились горячими, а низ живота пронизывал острый спазм. Особенно эти ощущения усилились после того, как она увидела его в раздевалке. Обычно в это время там никого не было, и Катя старалась убраться в этом, пропахшем острым мужским потом помещении побыстрее. Привычно распахнув дверь, он собралась уже войти, но замерла на пороге. Гоша купался в душе, что-то напевая под нос, даже не задернув душевую шторку, и брызги воды жизнерадостно отлетали от его мускулистого тела, падая на кафельный пол. Странно, ее нисколько не задело, что убирать эти лужи предстоит именно ей. Просто в этот момент Катю ничего не могло задеть и волновать, кроме этих сильных рук, широких плеч и гладких, упругих ягодиц. Она заворожено смотрела, отметив, что в одежде он смотрится худым, даже изможденным, а без одежды…

В общем, она впечатлилась, особенно учитывая, что это первый голый мужчина, увиденный ею в жизни. Кате было тридцать пять лет, и она была поразительно, чудовищно, ужасно некрасива. У нее были ярко рыжие, жесткие как проволока, абсолютно прямые, торчащие в разные стороны волосы. Эти волосы не поддавались ни фену, ни плойке, ни бигуди, и за это Катя боролась с ними радикально, оставляя не больше пяти сантиметров длины. Но волосы были самой малой ее бедой. Ее лицо, с белой, как сметана кожей, усеянной темными, густо рассыпанными канапушками, кроме этого имело абсолютно круглую форму. Как блин! Катя ненавидела выражение - луноликая, потому что ее лицо по форме как раз и напоминало полную луну. И она его ненавидела. Ненавидела маленькие, прозрачно - голубые, с рыжими ресницами глазки, ненавидела огромный и широкий, как у негра нос. Ненавидела также чуть-чуть розоватые полные губы. Но еще больше, чем свое лицо, Катя ненавидела свою фигуру. Ей очень хотелось вообще не иметь фигуры, быть бесформенной тушей или обтянутым кожей скелетом. Но фигура у Кати была, самая несуразная из возможных. От шеи до талии это была фигура костлявой девочки - подростка, с ручками спичками, выпирающими ребрами и впалой грудью. Зато от талии она, то есть фигура, резко расширялась и дарила Кате широкие, как галифе, бедра и слоноподобные икры. При всем этом у нее были крохотные ладони, размер ноги тридцать четвертый и рост метр семьдесят пять. Урод! После видения в мужской раздевалке Катя, раздевшись дома до трусов, снова печально осмотрела себя в зеркале. Урод! Посмотреть бы на людей, сотворивших такое чудо.

Своих родителей она не знала, выросла в детдоме, но когда осознала полностью, насколько несуразна и непропорциональна, стала подозревать, что родители ее были артистами цирка. Мама - лилипут, а папа - огромный негр-борец. Причем рыжий. Или наоборот. Это она так шутить с собой пыталась, потому что только врожденный юмор (интересно от лилипута или от негра?) помогал выживать.

В тот момент, когда Гоша позвал ее замуж, она решила, что он издевается, но потом поняла - шутит. Это он так шутит! Откуда ему знать, что это злая шутка? Откуда ему знать, что ей в страшных снах снится, как она выходит замуж и рожает ребеночка - негритенка, с огромными ушами, рыжими волосами, вздутым животом и тонюсенькими ножками. Откуда?

Кате очень хотелось тоже пошутить, но чувство юмора встало в районе горла железным комком и она, поставив стакан с чаем, только и смогла прохрипеть: "Пейте", - после чего быстро унеслась в свою подсобку. Там, среди веников, швабр, половых тряпок и прочего инвентаря, она залилась горькими слезами, проклиная всех на свете рыжих негров, лилипутов и уродов….

… Каждую ночь, которую они проводили вместе, Катя не спала. Стараясь не шевелиться и не будоражить старый скрипучий диван, она прижималась к Гоше, и слушала его мерное сопение. И думала. Вспоминала. Не могла поверить своему счастью и переживала его снова и снова.

Как после тех, повергших ее в ступор слов, он долго, целую неделю ухаживал. Как встречал после смены с цветами, Катя не сказала, что терпеть не может гвоздики, да это было и неважно, это ведь были первые в ее жизни цветы. Вспоминала, как провожал к дому, как через неделю напросился на чай. И как остался…

После его появления Катина однокомнатная хрущоба словно ожила. Никогда еще она так не любила свой дом, свою квартиру. Даже когда после распределения на заводе внезапно ее получила - отдельное, свое собственное жилье, даже тогда Катя-детдомовка так не радовалась. И никогда прежде она так не страдала от одиночества, как в те ночи, когда у Гоши были дежурства. Пятнадцать лет прожив в этой квартире одна, она вдруг стала бояться одиночества. Слава богу, думала она, поглаживая его, спящего, что я тогда, когда завод почти перестал работать, согласилась перейти уборщицей в ДК.

Заводской Дворец Культуры продолжал работать и платить пусть маленькую, но зарплату, а на самом заводе давно не видели никакой - ни большой, ни маленькой. Хотя нет, конечно. Большую всегда получало управление, а оно и продолжало получать, как всегда. Все равно, хорошо, что перешла. А иначе я бы не встретилась с Гошей.

Катя не была дурой, она сразу заподозрила, что Гоше от нее что-то надо, и первое время пристально за ним наблюдала. Но наблюдения ничего не дали. В результате этих самых наблюдений получалось, что если Гоше что-то и надо, то это она - Катя. Урод. Это, конечно, было странно. Но, боже мой, как это было приятно. Быть кому-то нужной.

ЭЛЬЗА

Эльза уютно устроилась в кафе, выбрав столик возле окна. Это кафе оказалось большой удачей, его панорамные окна выходили прямо на объект, хотя, кто его знает, может, именно объект был выбран с учетом расположения кафе? Так или иначе, вести наблюдение отсюда одно удовольствие, сидишь в тепле, попиваешь ароматный кофе, думаешь о своем и лениво посматриваешь в окно, как бы между прочим. А на самом деле все замечаешь, запоминаешь и анализируешь.

А завтра…. Завтра придет пора навестить и сам объект. Расширить, так сказать, культурный кругозор. Красочные, набранные большими буквами афиши отлично читались с ее места, хотя она и без этой афиши знала, что, премьера спектакля через три дня, а так называемый генеральный прогон состоится завтра, начало в 19.00. Ну, что ж, развлекусь, грустно усмехнулась про себя Эльза, что-то подсказывает мне, что развлечений в моей жизни осталось немного.
Мимо окон кафе неторопливо прогуливалась парочка, молодой мужчина толкал перед собой коляску, и что-то говорил своей спутнице. А женщина в ответ счастливо улыбалась спутнику. Эльза смотрела на эту пару, а вернее трио, хотя того, кто лежал в коляске, и не было видно - пока они не скрылись из виду. Их появление возле окон кафе вызвали в памяти воспоминания о самых, пожалуй, счастливых днях ее жизни.

Город, куда мать привезла ее рожать, понравился Эльзе сразу, он был теплый, солнечный и светлый. И еще необыкновенно яркий, может, просто в сравнении с тем местом, откуда приехали они. По дороге к дому Исмаила, двоюродного брата мужа, Эльза вдруг увидела море! Нет, она конечно знала, что это большой портовый город и понимала, что море там должно быть, но дорога от ж/д вокзала петляла сначала среди каких-то старых промышленный построек, потом они выехали на мост и Эльза, ожидая увидеть море, вытянула шею, но мост проходил не над морем, а снова над промышленным районом, и ей были видны только железнодорожные пути и составы справа. А слева, где-то далеко угадывались стаи портовых кранов, похожих на ярких длинных птиц, направивших свои клювы к невидимой воде. Моря не было. Выглядеть восторженным ребенком и дергать таксиста вопросами, - а когда же море? - было не удобно, и она разочарованно откинулась на спинку сиденья.

По мосту они ехали довольно долго, потом свернули на дорогу, всю в выбоинах и пересечении рельсов, а оттого езда по ней напоминала больше скачки на лошадях. Едва эта пытка закончилась, Эльза увидела высоченное здание. Она никогда не видела таких высоких зданий, окруженных витой чугунной оградой, за которой весело искрился, разбрызгивая бриллиантовые брызги, фонтан.

- Что это? - не выдержав, спросила она таксиста.
- Пароходство, - небрежно ответил мужик.

И тут слева показалось море. Вдоль берега шел невысокий бетонный бордюр, прерываемый пустотами, и в этих пустотах, как в телевизоре, море икрилось, переливалось и блестело.

- Останови! - потребовала Эльза.
Таксист, видимо обратил внимание на ее большой живот, а потому понимающе кивнул:
- Укачало. На наших дорогах не мудрено, я и так старался не растрясти. - И выбрав удобное место, остановил машину.

Казалось, Эльза выпрыгнула на ходу, так стремительно она покинула салон машины и через дорогу побежала к морю. К морю!!! Бетонное ограждение оказалось очень низким, по колено и горячим от солнца, и Эльза не глядя села на него, а глазами пожирала представшую картину. Ей захотелось навсегда запомнить все, записать в памяти, до мельчайших деталей, - и лениво наползающие на наклонные плиты, сине-зелено-золотистые чавкающие волны, и летающих в небе, пронзительно вскрикивающих белых птиц, и стоящие вдали огромные, серые и почему-то оранжевые, как апельсины пароходы и снующие в разные стороны катерочки и буксиры. И запах, свежий, но острый и пьянящий.

В своей жизни Эльза не видела водоема больше, чем пересекающая их город грязная речка, но она так много читала о море, благо отец перетащил в подвал пол городской библиотеки и никогда не запрещал ей читать, так что она прекрасно представляла, каким оно должно быть. Мечтала о встрече. Наяву оно оказалось лучше! И больше. Ее фантазии никогда не хватило бы, чтобы придумать такую картину, нарисовать в воображении эту завораживающую жизнь.

Почувствовав на плече чью-то руку, Эльза обернулась и встретила взгляд матери.
- Нравится? - мать знала о ее мечте.
- Это даже лучше, чем я представляла! Знаешь, я подумала, - на только, что улыбавшееся лицо легла тень грусти - а ведь он мог бы все бросить, купить здесь жилье и жить со мной. - Эльза погладила свой живот и поправилась, - с нами.

Мать сразу посуровела:
- Значит, не может.
- Ну, хотя бы приезжать к нам сюда? - не сдавалась Эльза.
- Не время еще. Поехали, таксист сказал, что до нужного нам дома две минуты езды, еще налюбуешься, - спорить с матерью, особенно если она сердита, бесполезно, и Эльза послушно поплелась к машине.

Исмаил жил в новом доме, который стоял прямо на набережной. Из окон его квартиры, находящейся на последнем этаже, море тоже было прекрасно видно, и оставшуюся до помещения в больницу неделю Эльза все время им любовалась, то - спускаясь на прогулку по набережной, то просто из окна.

В дом Исмаила все время приходили какие-то мужчины, и родственник звал Эльзу, торжественно представляя гостям, - Это жена Зелимхана. Приехала рожать наследника, - и снова отправлял Эльзу обратно, в их с матерью комнату.

А Эльза отчаянно завидовала этим людям, имеющим возможность спокойно жить в таком чудесном городе, и с сожалением понимала, что сама здесь ненадолго.

В больнице все организовали по высшему уровню - отдельная двухместная палата, вторую кровать заняла мать, и пробыла с Эльзой все дни. Медперсонал и другие роженицы относились к Эльзе очень хорошо и приветливо, только однажды пожилая тетка, раздававшая еду, ни с того, ни с сего, начала кричать на Эльзу:
- Понаехали сюда рожать! С комфортом, в платных палатах! А деньги у тебя откуда? Где твой муж? - Тетка орала громко, и Эльза уже была не рада, что подошла к ней попросить чаю.

Из дверей стали выглядывать роженицы и медсестры, но тетку несло все дальше:
- А я знаю, где твой муж! Наших детей убивает! А своих -сюда рожать едете, в безопасности!

От этих слов Эльза вздрогнула, как от удара, подбежавшие женщины стали успокаивать ее и разбушевавшуюся тетку. Приветливая медсестра Галочка, которая всегда была Эльзе симпатична, взяла ее под руку и повела к палате, успокаивая:
- Ты не обижайся, просто у Егоровны внук недавно в Чечне погиб, вот она и бесится.

Галочка пыталась успокоить, объяснить как-то поведение этой женщины, но после ее слов Эльза горько разрыдалась и появившаяся мать поспешила увести дочь в палату.

Поздно вечером, рассматривая за окном силуэты темных, нависших над бухтой гор, она представляла себе другие горы, где живет и прячется сейчас ее Зелимхан, где он, может быть, убивает, или готовится убивать кого-то из детей или братьев этих, утешавших ее сегодня, женщин. Будь проклята эта война!

Эльза родила сына и назвала его, как хотел муж, Саидом. Роды были тяжелые, но акушерка Наташа, крупная русоволосая женщина с ямочками на щеках и постоянно сияющей на лице улыбкой, практически не отходила от нее, гладила по волосам, бормотала какие-то ласковые слова и это, почему-то помогало. В первые два дня молоко у Эльзы не появилось, а потом грудь стала твердой, как камень, и поднялась температура, но армянка из соседней палаты, Карина, предложила сцеживать и давать Саиду свое молоко, уверяя, что это лучше, чем переводить ребенка на искусственное вскармливание. А старшая акушерка Роза Моисеевна два часа сцеживала и разминала Эльзе грудь.

Молоко пришло, и на третий день, вечером, приложив к груди сына, и поглаживая его по бархатной смуглой щечке, Эльза с благодарностью вспоминала помогавших ей женщин - и армянку, и еврейку, и русскую медсестру Наташу.
- Мам, а как раньше это называли, ну это… дружбу разных народов, не могу вспомнить слово, что-то крутится в голове.

Сидящая напротив мать кинула на нее хмурый взгляд и ответила:
- Интернационал.
- Точно! Не зря ты была главной комсомолкой города. Помнишь?!
- Председателем комитета комсомола, - так же хмуро поправила мать.
- Получается, - Эльза не заметила недовольства матери, - Саид у нас интернациональный ребенок.
- Дура ты, дочь, молись, чтобы его отец об этом не узнал.
- Знаешь, а я люблю, когда ты так говоришь - дура ты дочь, или, например, дитятко неразумное. Я сразу вспоминаю, что ты казачка. Нечипорук.
- Я была казачкой. А сейчас я чеченка, как и ты, - мать грустно повторяла постоянно произносимую отцом фразу и, отвернувшись к стене, накрылась одеялом. Разговор окончен.

Мать Эльзы по происхождению была казачкой, из большой семьи, жившей в городке на границе Ставрополья. Там же, в родном городе она познакомилась с будущим мужем, приехавшим по комсомольской линии - "налаживать связи", тогда это так называлось. Наладил.

Узнав о том, что дочь связалась с "черным" и опозорила его на весь город, отец просто выгнал ее из своего дома. И из их жизни. С тех пор у Тамары, матери Эльзы, была только одна семья - огромная семья мужа, со всеми братьями, сестрами, дядями и тетками. Мать никогда не рассказывала ей, чего стоило привыкнуть к новой жизни, совершенно не похожей на прошлую, никогда не говорила о том, как приняла ее новая родня. О своем прошлом она вспоминала крайне редко.

Забирал их из роддома все тот же Исмаил. Вручив Эльзе букет, он взял на руки Саида, подвел ее к черной, с затемненными стеклами машине, и, отдав ей ребенка, велел - кивком указав на автомобиль:
- Ты поедешь в этой.

Он распахнул перед Эльзой заднюю дверь, а сам, взяв ее мать под локоть, пошел к другой машине. Эльза забралась в темный салон и увидела сидящих впереди двоих мужчин. Машина плавно тронулась, и человек с пассажирского сиденья потребовал:
- Покажи ребенка.
- Зелимхан?! - Эльза никак не ожидала, что муж приедет, и искренне обрадовалась.
- Покажи, - он, словно не заметил ее радости.

Возле подъезда Исмаила водитель из машины вышел, и они остались вдвоем. То есть втроем. Семьей. Они пробыли семьей десять минут. Потом вернулся водитель, и Зелимхан, сунув ей в руку тяжелый пакет, резко сказал:
- Иди. Слушай отца и брата.

Эльза проводила взглядом удаляющуюся машину и заглянула в пакет. Там были деньги. Много тугих пачек зеленых денег. И четки. Это для Саида, поняла она.

Через три месяца Зелимхана убили. Его труп, крупным планом показали по всем телевизионным каналам. Эльза стала вдовой в семнадцать лет. Нормально для чеченки.

Очнувшись от своих воспоминаний, женщина с удивлением заметила, что на улице стемнело. Вход расположенного напротив дворца культуры освещали яркие прожектора, и Эльза, взглянув не часы, отметила, что уже десять. Репетиция окончена.

Часть-2

Авдеева Олеся