Не любо - не слушай,
А врать не мешай…

- 1 -

В высокой башне полуразрушенного замка Дракулы гулял сквозняк. Восковая церковная свеча одиноко чадила на столе, покрытом потертым бархатом, черным как саван. В ледяном, мутном мраке таились высокие своды башни, ее влажные каменные стены, слепые, забитые сгнившими досками окна. Воздух, пропитанный прогорклой могильной сыростью, был холоден, как смерть.
У стола, склонившись в три погибели, стоял страшный старик. Его длинные запутанные волосы казались белыми, как вечные льды. Бледное лицо покрывали глубокие уродливые морщины. Под седыми кустистыми бровями прятались мрачные, налитые кровью глаза. Крючковатый нос, похожий на клюв дикого ястреба, низко склонялся над тонким, перекошенным ртом. Трясуюшиеся, старческие руки, исперещренные сетью змеевидных фиолетовых вен, нежно сжимали миниатюрный портрет улыбающейся черноволосой девушки.
- Ты будешь моя, моя… - плотоядно шептало чудовище, едва шевеля бледными, бескровными губами, - моя... моя… ты будешь моя…
Где-то скрипнула дверь, и в круг света бликующей церковной свечи вошла женщина. Ее миндалевидные зеленые глаза блестели в темноте, как у кошки. В руках она несла золотой, инструктированный драгоценностями кубок, наполненные дымящейся жидкостью, цвета расплавленного рубина.
- Я принесла то, о чем Вы просили, мессир, - произнесла вошедшая низким шепотом и с поклоном подала кубок страшному старику.
Тот поднял на нее медленный взгляд, тяжелый, как камень, и жгучий, словно прикосновение огня. Лицо его озарилось звериной радостью при виде напитка, и он поспешил принять его из рук женщины.
- Я должен поблагодарить тебя, Гелла, - проговорил он, - Te deus, Satana!
- Te dues…- слог в слог повторила женщина.
Старик поднял кубок и жадно прижался к нему тонкими, бесцветными губами. Он пил неосторожно, быстро, огромными глотками, словно томясь многовековой жаждой. И когда он отнял пустой кубок от своего лица, оно неузнаваемо изменилось.
Тот, кто еще мгновение назад казался тысячелетним стариком, выглядел совсем молодым юношей, в самой расцвете силы и красоты. Его согбенная фигура выпрямилась, бледное лицо налилось краской. Старческие сморщенные черты преобразились. Мутные глаза прояснились, засверкали силой и умом. Волосы потемнели и выпрямились, словно лунные лучи. Теперь этот человек был красив, как молодой полубог, и силен, как древний титан. Высокие своды страшной башни затряслись от его звучного, оглушительного хохота.
- Иди прочь, Гелла, - воскликнул он новым, свежим и приятным голосом, - я хочу побыть один! Ave! Ave, Satana!
Женщина удалилась с поклоном, растаяв во мраке, словно бесплотная тень. Оставшись один, юноша снова вернулся к миниатюре девушки, обжигая ее портрет дыханием и испепеляя взглядом. Этот упорный, горящий, полыхающий взор, казалось, впитывал в себя ее нежно улыбающийся, застывший на век в неподвижности, образ.
Неизвестно, сколько времени провел бы он за этим занятием, если бы тьма в углу залы не заколебалась, и из нее не соткался бы человек, закутанный в плащ цвета ночи. Его фигура беззвучно вынырнула из мглы, и капюшон плаща упал, обнажая строгое бледное чело. Он смотрел на стоящего юношу, не отрывая блеклых голубых глаз - спокойно, лукаво, немного печально, и хранил молчание.
- Я не звал тебя, Уриэль, - сказал юноша, даже не обернувшись на материализовавшегося из тьмы человека. - Зачем ты пришел?
- Я пришел предупредить тебя, Влад Эммануил, - глухо проговорил названный Уриэлем, - Ты собираешься стать на неправильный путь.
- Какое тебе дело до меня и моего пути, демон? - гордо воскликнул Влад Эммануил, - Кто ты такой, чтобы поучать графа Дракулу! Прошли те времена, когда я следовал твоим советам!
- Я не демон, если ты хочешь верно меня определить, Влад, - спокойно парировал его речь незваный гость в плаще цвета ночи, - я вампир. Такой же вампир, как ты. Я крестил тебя своей кровью, если тебе угодно вспомнить. Только мне ты обязан тем, кем ты стал. Я пришел предупредить тебя… я пришел напомнить: любовь… Влад! Любовь - это не занятие для проклятых!
- Что?! - гневно воскликнул Влад, вперив черные, сузившиеся в бешенстве глаза на бледное лицо демона, - о чем ты осмелился МНЕ напомнить, ты, свихнувшийся старый филин!
Уриэль криво усмехнулся.
- Ты сердишься, а значит, ты не прав, Юпитер, - желчно процитировал Уриэль. - Я напоминаю тебе, что ты мертв, Влад. Твое сердце остановилось полтора века назад. Твоя кровь уже не бежит по жилам с той же горячностью, как и прежде. И в фамильном склепе под подкосившимся крестом лежит твой пустой, сгнивший гроб. Ты мертв, но ты живешь, и ты - силен, ты бессмертен. И этим ты обязан мне, сиятельный граф! Ты проклят… впрочем, только дураки называют это проклятием! Я называю это благословением, великим благословением тьмы!
При этих словах лицо демона озарилось странным, мерцающим светом, точно по нему пробежали всполохи огня, или его осветили ясные лучи, полтораста лет не видимого Владом, рассвета.
- Быть может, я должен поблагодарить тебя за то, что по твоей милости стал вот такой вот гнусной, кровожадной тварью, которая томиться в могиле, во мраке, в склепе, среди таких же чудовищ, как и она сама! - вскричал Дракула, в ненавистью глядя в равнодушные, холодные, как голубые льдинки, глаза Уриэля, - Благодарить за то, что ты заживо похоронил меня, демон?! Мир, любовь, жизнь, свет солнца- все… все ты отнял у меня! И еще приходишь давать мне свои советы!
- Какая страстная речь, Влад! - саркастически отозвался демон, - Я не ошибся в тебе, Дракула. Я знал, что ты сможешь.. со временем сможешь стать Черным Принцем. Я готовил тебя для этой роли. Я остался доволен собой. - он самодовольно усмехнулся. - Ты станешь Великим, Влад, Черным Принцем Вампиров, в независимости хочешь ты этого или нет. Мир, свет, жизнь, любовь… любовь.. - Уриэль дважды повторил это слово, словно стараясь распробовать его вкус, - Любовь… оставь ее смертным, Влад. Это жалкое чувство - жалких рабов. Наш удел, наша звезда, наша сила - это стремление к власти, к господству, к Царству Великой Тьмы! Смертным оно неведомо, как им неведом вкус теплой крови на пересохших от жажды губах. Оставь эту жалкую женщину, портрет которой ты прижимаешь к губам, еще не остывшим от крови убитого ведьмой младенца. Ее тело - прах, ее душа - потемки. Любовь сделает тебя слабым, Дракула. Любовь - это оружие нашего врага. Это светоч проповедей Плотника из Назарета. Любовь - это не занятие для проклятых.
- Ты не убедил меня, демон! - ответил Влад, и его взор затуманился, словно вампир поймал себя на потаенной мысли, - Ты не убедил меня, ты, правая рука Сатаны! Уходи отсюда, Уриэль! Заклинаю тебя Тьмой, уходи!
Однако, пришедший не шелохнулся.
- Да, я люблю ее! - продолжил Дракула, и его голос, отражаясь от стен, гремел, как гром, разнося произносимые им пылкие слова по всему мертвому замку, - Она - самое прекрасное создание на этой земле! И она будет принадлежать мне, даже если твой Господин выставит против меня свои легионы, и мне придется разбить вдребезги весь этот проклятый мир! Что ты говорил, демон? Мое сердце остановилось… но, послушай… приложи свою мертвую руку к моей груди, - Дракула вплотную приблизился к демону, - приложи ее вот сюда, - граф с силой рванул черное кружево на своей груди, - оно бьется! Мое сердце бьется! Послушай, демон! Послушай, как стучит мое мертвое сердце! Оно бьется в такт ее имени - Ма-рия, Ма-рия - выстукивает оно, мое мертвое, остановленное тобой сердце!
Уриэль на секунду прикоснулся к бурно вздымающейся груди, и ее лицо искривила улыбка - неприятная, насмешливая улыбка, поднявшаяся из самой глубины омута, который был его душой. Он приподнял бровь, и из его глаз полилось ледяное, синее пламя.
- Гелла… хорошая прислужница Гелла… клянусь бородой дьявола, она даже лучше своей чертовой бабушки! - он усмехнулся, - опомнись, Влад! Это все кровь… кровь христианского младенца. Я вижу его, Влад… хорошенький, белокурый мальчуган! Бедняжка, как жаль, что он не дожил до своего первого причастия… Это его кровь оживила твое молчавшее сердце, граф Дракула! Его чистая кровь струиться по твоим венам. Он не успел нагрешить, и его душа воспарила к ангелам. Плотник из Назарета будет тебе благодарен. А твое сердце… оно сейчас замолчит. Твое сердце умолкнет, и ты снова захочешь крови! Ты захочешь крови…и захочешь настолько, что сможешь сожрать свою прекрасную возлюбленную! Слышишь, оно затихает, успокаивается, чтобы вновь замереть в блаженном, ледяном покое? Не обманывай себя, Влад, не лги себе, Эммануил, тезка Дьявола! Твое сердце мертво, оно такой же недвижный камень, как и мое. А если бы оно вдруг забилось…
Лукавый, воркующий голос демона изменился, насмешливые, ласкающие нотки в его тоне сменились другими - предупреждающими, угрожающими, словно шипение ядовитой змеи.
- А если бы оно вдруг забилось…
Дракула невольно отступил на шаг, будто испугавшись наступить на гадюку.
- А если бы оно вдруг забилось, - осторожно повторил демон, - то я бы вырвал его из твоей груди!
Два взгляда скрестились, как шпаги. Дракула первым отвел глаза.
- Уходи, Уриэль… - почти умоляюще произнес он.
Лицо демона приняло прежнее спокойное, почти беспристрастное выражение.
- Я уйду, когда скажу все, что должен. - рука его скрылась в складках плаща. - вот бумаги. Через месяц, когда небо вновь озарит полная луна, ты должен быть в Париже. Мы будем выбирать Черного Принца. Ты не просто должен участвовать в голосовании, Влад. Тебе надлежит стать Черным принцем. Этого желает Монсеньер.
Дракула вернулся к столу, и вновь наградил миниатюру девушки пристальным взглядом.
- А если я не приеду? - быстро спросил он.
- Этого желает Монсеньер. - повторил Уриэль вместо ответа.
Дракула молчал.
- Ты близок к безумию, Влад. - почти участливо добавил демон. - выбрось ты эту безделушку, - он небрежно указал на портрет. - Убей девушку и не думай о ней!
На лицо графа вернулась ненависть, удесятеренная отчаянием, в которое его подвергла новость о странных желаниях Монсеньера. И он воскликнул с жаром:
- Скорее, я убью самого себя! Убью кого-нибудь из вас, кровожадные твари!
Демон сделал предупреждающий жест.
- Если ты убьешь вампира, Трибунал приговорит тебя к сожжению, Влад Дракула. И твоя душа попадет в ад, прямо в объятия Монсеньера. И я бы о тебе… сожалел. Но тебе суждено стать Черным Принцем, Дракула, ты не убьешь вампира.
- Если бы… - медленно, не отрывая глаз от миниатюры, сказал Влад, - если бы мне было… суждено убить вампира, то этим вампиром был бы ты, Уриэль!
Но когда он поднял взгляд на собеседника, того уже не было в башне, и только в углу шевелился мрак.

- 2 -

…Это неправда, неправда то, что сказал Уриэль. Неправда, что вампиры не могут любить. Да, она была согласна, что у вампиров это происходит не так, как у смертных людей. Быть может, смертные не знают той щемящей тоски, которая сжимает холодную грудь влюбленного вампира. Быть может, Тьма, объявшая душу вампиров, умножает их страдания. Быть может, отчаяние куда быстрее произрастает в темноте полуночи, чем при свете солнца. Быть может, боль с большей силой терзает мертвую плоть, чем живую. Быть может, любовь в страхе избегает смерти, и потому смерть с такой страстью стремиться к любви.
Это неправда - то, что сказал Уриэль…

- 3 -

Келью матери Каталины, настоятельницы женского монастыря ордена кармелиток, освещала только лампадка, затепленная перед образом Богоматери. Но ясный, согревающий свет ее струился по всей небольшой комнате, отчего она казалась светлой и уютной. Сама матушка, только отслужив хвалитны, исповедовала молодую прихожанку, бережно перебирая янтарные четки в аккуратных, аристократических руках. Матушка была еще совсем не старой женщиной, и ее умное, правильное лицо горело присутствием духа, добротой и умом.
Молодая прихожанка - девушка лет девятнадцати - была восхитительно хороша. Ее длинные, черные, как вороново крыло волосы, красивыми волнами ниспадали до самого пола, струясь по холодному монастырскому камню, словно блестящая на закате река. Красивое лицо - лицо Божьего ангела, как отметила мать Каталина - с искрящимися черными глазами и маленькими алыми губками, выражало смятение и испуг. Сестре Каталине девушка напомнила кающуюся Марию Магдалину, и монашка внимала ей с удвоенной симпатией и участием.
- Вы должны спасти меня, матушка, - с плачем в голосе говорила девушка, судорожно сжимая в ладони край рукава монашеской сутаны, - Помогите мне, ради Святой Девы! Меня преследует Дьявол!
- Полноте, Мария! - отвечала монашка ласковым тоном укоряющей матери, - Полноте, стоит ли говорить о себе такое!
- Матушка, матушка, - вновь жалобно отозвалась Мария, - поверьте мне! Клянусь спасением собственной души, он - дьявол, дьявол!!!
- Дитя мое, - попыталась успокоить плачущую мать Каталина, - у дьявола полно своих забот, и он, конечно, не станет смущать такую чистую душу, как твоя. Кто преследует тебя, ответь, дитя…
- Он выглядит по-разному, но я уверена, что это один и тот же человек, - ответила девушка, - когда я увидела его впервые, он был ужасным, страшным, чудовищным стариком, и его руки - отвратительные паучьи лапы - были по локоть в крови. Он звал меня. А я бежала, бежала через лес, потому что смертельно боялась его! А на следующий день я увидела его, и он был совсем другим. Красиво одетым, стройным, таким печальным… таким… красивым. Он так умолял меня побыть с ним, поговорить, остановиться хотя бы на мгновение! Но я…
- Ах, Мария, Мария, - произнесла мать Каталина с неподходящим сану Христовой невесты лукавством, - кажется, этого дьявола я знаю. Он является всем молоденьким девушкам, а особенно часто таким хорошеньким, как ты…
Прелестная Мария зарделась, как роза.
- Нет, нет! - почти вскричала она, - это совсем не то, что вы подумали!
- Почему же, дорогая крестница? - спросила мать Каталина, - большинство девушек твоего возраста уже обвенчались. Быть может, пришла и твоя пора?
- Ах, нет, нет, нет, матушка! Нет, только не он!!! - воскликнула Мария с таким неподдельным страхом, что мать Каталина испугалась за нее.
- Как же он преследует тебя, дитя? - быстро спросила она, - он хочет причинить тебе боль?
Мария задумалась, и ее глаза подернулись на миг поволокой грусти. Казалось, она припоминает что-то, доставляющее ей и наслаждение и страдание одновременно. Потом она заговорила, медленным, грудным голосом, осторожно подбирая слова.
- Нет, это не обычный деревенский воздыхатель, матушка, - вздохнула Мария, - его я бы не испугалась. И самое странное не это. Понимаете, это человек преследует меня… изнутри… вы понимаете? Словно бы он забрался ко мне в душу, и из нее руководит мною, думает за меня. Понимаете, матушка, не проходит минуты, чтобы я не думала о нем, не вспомнила, и эти мысли так жгут, так томят мое сердце! Каждую ночь я вижу его в своих снах, он зовет меня, поет мне песни, и мне кажется, что душа моя отрывается от тела и вылетает в окно, парит в воздухе навстречу ему. И мы витаем вместе в лунном свете, наслаждаемся ароматом цветов, видим облака, плывущие у нас под ногами. И каждое утро…
- Дочь моя, - устало улыбнулась мать Каталина, - я прекрасно знаю это состояние! Люди еще называют его любовью. Это святое чистое чувство, и Господь благословил его!
- Господь… - мечтательно проговорила Мария, - тогда почему же, матушка, - вновь беспокойно спросила она, - каждое утро, когда я просыпаюсь, на мне нет моего нательного крестика, а в изголовье кровати я нахожу свежий ненюфар?
Ненюфар. Мертвая роза. Ненюфар.
Какое-то неясное воспоминание прошелестело в мозгу монахини.
- Ненюфар? - переспросила она.
- Это нежный белый цветок, который растет на болоте, матушка. У него сладкий, приторный аромат, почти как у дурмана.
- Да, Мария, - серьезно сказала монахиня, - да, я знаю… знаю. Ненюфар.
Ненюфар.
До этого момента мать Каталина собиралась просто выслушать свою прихожанку, благословить и с миром отправить домой. Но упоминание о ненюфаре заставило ее изменить решение.
Она помнила, что в их краю иногда пропадали дети или молоденькие девушки, и у их пустых постелей обезумевшие родственники находили мертвую розу - ненюфар. Страшное предчувствие пронзило сердце благочестивой монахини. Мария нашла ненюфар в изголовье постели, однако… она… еще жива?!
- Я помогу тебе, дочь моя, - серьезно сказала монашка. - Ты останешься ночевать в обители. И.. не покинешь ее, пока я не разберусь, что же происходит с тобой. Я велю сестре Агате выделить тебе свободную келью. Пойдем со мной. Уже совсем ночь, а ты утомлена.
- Значит, меня и вправду вселился бес, матушка? - упавшим голосом вопросила Мария, умоляюще глядя на монахиню.
- Нет, нет! - поспешила с ответом та, - нет, я так не думаю. Но во всей твоей истории, есть кое-что, что мне совсем не нравиться…
Ненюфар.
Она не договорила.
И обе женщины вышли в коридор.
Коридор старого монастыря, освещенный только чадящими на ветру факелами, выводил во внутренний дворик храмины. В этот дворик, глубокий, как сказочный колодец, едва проникали лучи бледной луны, чертя на полу ровные черные тени от невысоких колонн, опоясывающих двор. Не смотря на время года - весна только-только вступала в свои права - во внутреннем дворике буйно цвели цветы - ранние розы, дикий белый шиповник, желтые нарциссы, фиалки и маргаритки, любовно выращенные трудолюбивыми монахинями. Посредине двора стояло огромное оловянное распятие Спасителя, а вокруг него находились скамейки для желающих помолиться или предаться душеспасительным размышлениям в уединенном покое.
Мать Каталина уверенно вела свою подопечную по запутанным коридорам здания монастыря. Отыскав сестру Агату - она в одиночестве прибирала трапезную - настоятельница велела ей устроить Марию на ночлег, а сама отправилась в библиотеку, место, где мать Каталина часто размышляла, сидя у гигантского камина, или штудировала фолианты старинных книг. Благочестивая настоятельница была очень встревожена разговором с Марией, и ей захотелось с кем-нибудь обсудить услышанное, с кем -нибудь, кто мог бы утешить ее сердце и усмирить подозрения.
Библиотекарем в монастырской библиотеке была сестра Клементия, в некотором роде, подруга и соратница настоятельницы. Из всех сестер обители Каталина особенно любила и выделяла ее. Обе женщины были примерно одного возраста, и приблизительно одна и та же причина побудила их уйти из мирской, суетливой жизни. Этой причиной не являлась ни несчастная любовь, ни неудачный брак. И Клементия, и Каталина подстриглись в монахини не столько по боли сердца, сколько по призванию ума. Острый ум, любовь к наблюдениям, интерес к проявлениям человеческой натуры особенно сближали их. Потому и дня не проходило, чтобы настоятельница не навестила свою подругу в сени монастырской библиотеки, и обе монахини - иногда за чашкою кофе, иногда за бокалом церковного вина - обсуждали проблемы, тревожащие их умы.
- Добрый вечер, сестра Клементия, - сказала Каталина, входя в пыльный полумрак библиотеки и увидев Клементию, разжигающую камин, - мне надо бы поговорить с тобой.
- Добрый вечер, матушка, - отозвалась библиотекарша, - что-то особенное случилось?
- Не знаю, - ответила настоятельница, усаживаясь в кресло, рядом с собеседницей, - пришло время поговорить о том, о чем мы долго молчали.
И Каталина так подробно, как только могла, пересказала Клементии разговор, состоявшийся у нее с ее крестницей Марией.
- Девушка влюблена, - констатировала библиотекарша, когда настоятельница закончила.
- Я тоже так думаю, - согласилась Каталина, - но не ее чувства меня сейчас беспокоят. Эти цветы…
- А тебе не приходило в голову, что девушка может лгать? - неожиданно спросила Клементия - в ее возрасте женщины наделены чрезвычайно романтическим воображением.
- Быть может, - неохотно согласилась настоятельница, - но в любом случае, то, что происходит в нашем краю… то, что связано с этими цветами… в этом есть что-то мрачное и недоброе, а официальное духовенство и власти обходят молчанием это факт.
- Есть вещи, которые люди, вообще, стараются не обсуждать, матушка. Эти вещи - странные, сверхъестественные - превосходят наши обыденные представления о мире. Сказки, легенды, народное творчество - только так мы можем выразить свои знания об этой темной, нечеловеческой силе. И хотя у меня есть некоторые книги, могущие пролить свет на события, происходящие в нашем краю, никто и никогда не обратился ко мне с просьбой о них.
- Что же говорят эти книги? - боязливо спросила благочестивая мать, украдкой перекрестившись.
- Я читала о ламиях или "не мертвых", матушка. В восточных странах их еще называют упырями, оборотнями, а католическая религия определяет их породу латинским словом - вампиры.
- Вампиры?! - воскликнула Каталина, - но разве это не легенда?
- Быть может, легенда, матушка, а быть может, и нет, - спокойно ответила Клементия, - разрушенный замок на холме по преданию принадлежал самому графу Владу Дракуле. И в окрестных селениях часто пропадают дети… часто заблудившиеся путники не возвращаются на постоялый двор… часто лошадей находят мертвыми в стойлах… и красивым девушкам иногда дьявол дарит в полночь ненюфар. Но что же мы можем поделать?
Каталина замялась.
- Но можно ведь сделать хоть что-нибудь?
- Старый причетник, который прошлый год под Пасху помер, рассказывал мне, что от вампиров помогает чеснок, дерево омелы, крест, серебро и святая вода. Он говорил, что вампиры могут летать по воздуху, становиться невидимыми, зачаровывать смертных, заманивать в чащу, где потом высасывают у них всю кровь. Он говорил, что раньше здесь от вампиров никакого спасения не было, целые деревни на чисто убивали, никого не щадя. Он говорил, что еще дед его вбивал этим тварям в сердце осиновый кол - единственное, будто бы, против них средство. В деревне его за сумасшедшего считали, сторонились, только я, матушка, слушала.
- А если… - матушка запнулась, - пойти к разрушенному замку и его освятить? Все окропить святою водицей? И на ворота крест Господень повесить, что бы нечисть эту своим пределом запечатать?
- Так старый причетник так и делал, матушка! - воскликнула библиотекарша, - только он прошлый год под Пасху помер, а новому причетнику все едино - пусть хоть весь народ в краю перемрет, ему лишь бы кагор из подвала таскать!
Настоятельница задумалась. Впервые в жизни она столкнулась с проблемой, которая была вне ее компетенции. Она почувствовала острую необходимость обратиться к кому-то за помощью.
- Одним нам не справиться, Клементия, - произнесла она, - да и полно, не блажим ли мы?! Какие вампиры, нас же на смех поднимут! Не знаешь ли ты, кто в святой римской церкви этим делом занимается?
- Так сама знаешь, матушка, с тех пор как Святая Инквизиция от дел отошла, так почитай и никто. Но я слышала, что живет в Провансе некий отец Валенсио, испанец, ордена иезуитов аббат, его будто бы эта проблема интересует, и он в ней немало преуспел, с благословения Святейшего папы. Может, ему написать?
- Напиши, - приказала настоятельница, - а с девицей-то нам что делать? Одержима ли она? И почему… если это и впрямь дело рук вампира… почему же бедняжка еще жива?
- Я думаю. - Клементия лукаво улыбнулась, - я думаю, это потому что вампир в нее влюблен.
- Полно тебе, Клементия! - Каталина всплеснула руками, - возможно ли такое?!
- Я читала, - отозвалась Клементия, - что вампиры влюбляются, и с тех пор нет им покоя, пока они возлюбленную свою в такое же чудовище не превратят. Если он ее в шее укусит, - Клементия показала на свою шею, покрытую черным монашеским облачением, - то она тоже проклятой станет. Проклятой и бессмертной. А душа ее навек будет отдана Дьяволу!
- Святые угодники храните нас! - вскричала настоятельница. - Что ты такое говоришь, Клементия! Не бывать этому, пока я жива! Не дам я погибнуть живой душе. Не наша ли обязанность, Клементия, овец Господних от волков охранять?
- Наша, матушка, - ответила со вздохом сестра Клементия, - только по силам ли нам послушание такое?
- С нами Бог! - молитвенно прошептала мать Каталина, - денно и нощно буду молить Заступницу, чтобы Она отвела беду от крестницы моей и от всего нашего края. Но и рук не опущу! Напиши отцу Валенсио, Клементия, и книг этих, про вампиров, дай мне почитать. Даст Бог, найду я ответ на нашу печаль.
- Помоги вам Пресвятая Дева, матушка, - сказала Клементия, перекрестившись, - Благословите, матушка.
Настоятельница поднялась с кресел, и с особенным чувством благословила библиотекаршу.
- Ночь, полночь… - проговорила она, - пойду я, пожалуй. Завтра с утра зайди ко мне, все подробней обсудим. Быть может, днем все это менее мрачным покажется… Благослови тебя Господь! Мир тебе!
- Мир вам, матушка.
И настоятельница вышла.

- 4 -

Ночь спустилась на землю, укрывая ее черным саваном снов. Полная луна восходила в шлейфе облаков. Весенний ветер ласково шелестел в кронах деревьев. Багряный закат догорал, словно гигантский дьявольский костер. В воздухе пахло болотом, лесом, молодой травой, звездной пылью. Ненюфары поднимали свои ароматные головки навстречу луне. Дракула стоял на крыше постройки, прилегающей к храму, и, не отрывая глаз, смотрел на одно из окон обители.
- Она там, Гелла, - обратился он к прислужнице, стоявшей позади него, - она убежала от меня.
Ведьма молчала. Она откинула капюшон своего шелкового плаща и подставила бледное, дьявольски красивое лицо луне. В ее рыжих локонах пламенели искорки догорающего заката, а в глазах - зеленых, словно воды болотистого озерца, скованного водорослями и тиной - остывала ненависть.
- Вам нельзя туда, мессир, - наконец отозвалась она. - Это церковь.
- Мне нужно туда.
- Это церковь, мессир. - повторила Гелла.
- Я, кажется, сказал один раз, что мне нужно туда, Гелла! - вскипел Дракула, - я убью всякого, кто встанет у меня на пути.
- Это дом Плотника из Назарета, мессир. Нам туда не попасть.
- Будь проклят Плотник из Назарета, Гелла! Я должен попасть туда! Мне надо побыть с ней.
- Хорошо, мессир, - послушно сказала Гелла, - в храмине есть внутренний дворик. Он не освящен. Там растут цветы, стоит распятие. Туда проникает луна. Если вы будете прятаться в лунном свете, вас никто не заметит, мессир. Только помните, вы не можете убить монахиню. Ее кровь для вас - яд. Я не смогу спасти вас в этом случае, мессир.
- Люди, - брезгливо прошептал Влад, - церкви, монастыри, храмины… это грязное пятно на лице природы! Они одеваются в черную шерсть и бьют земные поклоны перед недвижными идолами. Их дела темны, их души сумеречны, их сердца мертвы… они предаются постам, самоистязаниям, чтению и молитвам! Но Бог также далек от них, как и от меня! Нет, я не отдам этим людям свою возлюбленную! Я не дам ей состариться, заключенной в каменных стенах, не дам ее чудной красоте увянуть под жутким монашеским клобуком! А между тем, смотри, Гелла, как прекрасна луна, слепящая сквозь дымчатую вуаль облаков. Как нежно улыбаются с неба звезды! Как мерцают во тьме призрачные болотные огни - словно цветы ненюфары в волосах русалок. Как чист и прозрачен воздух, напоенный чудными ароматами ночи! Как блестит озеро в оправе цветущих берегов! Я подарю ей весь этот мир, Гелла! И она будет гулять со мной по лунному лучу, пить сладостный нектар цветов, и ветер будет ласкать ее прекрасное лицо, и она будет дарит меня своей нежной улыбкой! Все это я могу дать ей, Гелла! Любовь, силу, власть, могущество, счастье… и все это будет продолжаться вечно! Вечно, Гелла! А что может дать ей Этот Плотник из Назарета? Что она получит взамен вечного счастья, кроме бесконечного труда, молитвы и постов, тернистого пути, в конце которого ее будет ждать неглубокая монашеская могила! Ответь мне?
Гелла молчала.
- Не знаю, мессир. - медленно ответила ведьма. - Я предпочитаю не думать об этом.
Единственная мысль, которая сидела в голове Геллы еще со вчерашней ночи, была только: "Это неправда, то, что сказал Уриэль…"
- Жди меня здесь, Гелла, - сказал Влад, ступив в бездну, которая отделяла высокую постройку, прилегающую к зданию храмины, от земли.
И Гелла увидела, как по круглому лику полной луны мелькнула тень огромной летучей мыши.
- Он не любит ее, Гелла. - раздался за спиной ведьмы шипящий шепот Уриэля.
- Я знаю, Темный Демон.
- Если бы он любил ее, он бы от нее отказался.
- Если бы он любил ее, он не стал бы навлекать на нее проклятие.
- Это говорю я, правая рука Сатаны, - подтвердил Уриэль.
Гелла улыбнулась в темноту.
- Я знаю другое, - не оборачиваясь, прошептала она. - Я думаю, что ты - сам Сатана.

- 5 -

Мария не спала в эту ночь. Когда сестра Агата удалилась, уложив ее в скромную монашескую постель, Мария тотчас вскочила и бросилась к иконе Пресвятой Девы. Упав на холодные каменные плиты, девушка начала истово молиться, с плачем, с мольбой, со слезами и дрожью в голосе.
- Пресвятая Матерь Божия, Владычица, - девушка всхлипнула, - моли Бога обо мне…и ныне… и присно… и во веки веков…
Луна заглянула в зарешеченное окно кельи.
- Матерь Божия… - вновь и вновь взывала девушка, - моли Бога обо мне… и ныне…
Ветер поколебал свет лампады.
- Моли Бога обо мне… моли Бога обо мне, Матерь Божия…
В воздухе запахло весной, болотными травами, свежестью, дурманом ненюфара.
- И ныне… и присно… и во веки веков…
Крестик на груди Марии вдруг показался ей горячим, как раскаленное железо, и тяжелым, как деревянный крест Христа.
- Пресвятая Матерь Божия! - в сердцах воскликнула Мария, подняв залитое слезами лицо к иконе, - моли…
Она запнулась. По лицу Богоматери - по деревянной, золоченной поверхности иконы - текли слезы… настоящие слезы, посеребренные светом луны… настоящие, горячие слезы нескончаемым потоком текли из печальных глаз нарисованной женщины.
- Моли Бога обо мне! - в отчаянии проговорила Мария, и прижала пылающее лицо к ледяным плитам монастырского пола, чтобы не видеть страшного видения - слез Богоматери. - и ныне… и присно…
Где-то уныло и протяжно завыл на луну волк. И, словно бы кто-то едва коснулся струн гитары, в окно полилась тихая, нежная музыка.
- Пресвятая Матерь Божия…
"Я здесь, Мария…"
- …моли Бога обо мне…
"Я пришел к тебе, Мария…"
- … и ныне…
"Иди сюда, Мария…"
-… и присно…
"Я жду тебя, Мария…"
- И во веки веков! - в последнем усилии пробормотала девушка.
Серебряная цепочка, удерживающая крестик на груди девушки, лопнула, разлетевшись на тысячи маленьких слабых звеньев. И крестик соскользнул на пол, блеснув на мгновение в свете луны, точно падающая звезда.
Молитва умолкла.
Девушка встала с пола, медлительно, словно сомнамбула. Ее красивое лицо осветилось слабой улыбкой, ничего не выражающей, безумной, счастливой улыбкой, как у лунатика. Отворив дверь, она выскользнула в коридор, и все так бессмысленно улыбаясь, направилась ко внутреннему дворику храмины, где, прячась в лунном луче, ее ждал Влад Дракула…
Утром, когда настоятельница зашла в келью проверить, как девушка провела ночь, Мария спокойно спала в постели, с выражением райского блаженства на прелестном лице. Ее крестик валялся на полу, горя золотом в луче солнца, а в изголовье кровати белел, как снега горних вершин, свежий, душистый ненюфар.

- 6 -

В высокой башне полуразрушенного замка Дракулы гулял сквозняк. Восковая церковная свеча одиноко чадила на столе, покрытом потертым бархатом, черным как саван. В ледяном, мутном мраке таились высокие своды башни, ее влажные каменные стены, слепые, забитые сгнившими досками окна. Воздух, пропитанный прогорклой могильной сыростью, был холоден, как смерть.
- Будь проклята эта чертова монашка! - едва шевеля губами, шептал страшный, косматый старик. - Я хочу, чтобы Сатана сравнял с землей эту проклятую обитель!
Где-то скрипнула дверь, и в круг света мерцающей свечи вошла Гелла. Ее золотой, инструктированный драгоценностями, кубок был снова полон до краев.
- Я принесла вам то, что вам нужно, мессир, - сказала она с поклоном.
Золотой кубок перекочевал из ее рук в трясущиеся ладони Дракулы. Его ужасное, дряхлое лицо выражало такой гнев и такую ненависть, что даже бесстрашная Гелла невольно отстранилась.
Золоченный кубок, полный свежей, алой, еще дымящейся крови, крови цвета расплавленного рубина, полетел на пол, и трещины каменного настила, словно голодные черви, мгновенно впитали пролившуюся кровь.
- Убирайся, убирайся от сюда, ведьма! - громоподобным голосом закричал Дракула, - Уходи отсюда, Гелла, иначе я убью тебя!
- Вы должны есть, мессир! Вам нужна кровь! - бесстрастно возразила Гелла, - мне придется убить еще одного ребенка.
- Ты можешь убить чертову дюжину детей, если хочешь, ведьма! - ответил Дракула, - Но мне нужно не это! Мне нужно, чтобы эта проклятая монашка подохла в конвульсиях, и чтоб Дьявол утащил ее грязную душу в пекло!
- Она смертная и, значит, она умрет, мессир, - тем же бесцветным голосом произнесла Гелла. - а вам нужна кровь. Луна убывает.
- О, если бы я мог выпить ее кровь, Гелла! Если бы я мог вонзить свои клыки ей в шею, и пить, пить, пить - пока ее тело не обмякнет в моих руках и во всех ее венах - во всех капиллярах и артериях! - не останется ни капли ее жидкой, ядовитой крови!
- Ее кровь для вас - яд, мессир, - констатировала Гелла, поднимая с пола зловещий кубок.
- О, я знаю! Само ее присутствие на этой планете одновременно со мной, Гелла, убийственно для меня! Поистине смертоносно, ведьма! - вампир захохотал, как безумец, - убей ее, Гелла! Наведи на нее сглаз, порчу, проклятие, бурю, цунами, проказу, чуму, гнев дьявола! Она отнимает у меня единственное, что важно для меня на земле.
Гелла пожала плечами.
- Это вам не поможет, мессир. Ваш враг - это совсем не та смертная монашка. Вы сами вредите себе. То, чем вы занимаетесь, недостойно вас, мессир.
- Ты, кажется, позволила себе критиковать меня, Гелла? - засмеялся Влад Дракула, и его уродливое лицо покрылось мерзкой паутиной морщинок. - Ну, давай же, говори, что ты хочешь сказать, ты, жалкое ведьминское отродье!
Ясные, спокойные глаза Геллы, изумрудные и глубокие, словно два лесных омута, уперлись в страшное лицо мнимого старика.
- Если вы позволите мне высказаться, мессир, - начала она, - то я скажу, что ваше поведение бессмысленно и безумно. Что мешает вам, мессир, сделать эту женщину вампиром? Навести на нее проклятие? Она стала бы такой же, как вы… такой же, как я… Она была бы проклята. Она была бы бессмертна. Она подобно нам питалась бы кровью, и время не изменило бы ее божественной красоты. Вы могли бы наслаждаться ее обществом, сколько вам угодно… Что останавливает вас, мессир? У вас была тысяча возможностей сделать ее навечно прекрасной и навечно счастливой. Зачем вы приходили к ней ночью, дарили ей поцелуи и ненюфары, но не сделали главного? И теперь, когда эта смертная монашка прячет ее от вас, вы расточаете на ее голову бессмысленные проклятия. Луна убывает, и скоро придет время нам отправляться в Париж, где вы станете Черным Принцем, и вам придется навсегда разлучиться с этой женщиной.
Мрачное лицо Дракулы еще более потемнело. Глаза потухли. Дряхлые старческие ладони еще сильней затряслись.
- Гелла… Гелла… - беспомощно прошептал вампир, - неужели ты думаешь, что я способен навлечь проклятие на ту, которую я более всего люблю? Я призываю Тьму в свидетели, я хотел… я мучился… я желал… я мечтал сделать ее похожей, сделать ее такой же, такой же проклятой, как и я. Но неужели ты не видишь, кто мы, Гелла? - он поднялся с кресел, и подошел к окну, забитому насквозь прогнившими досками. За окном в мрачном сумраке ночи клубились сизые тучи приближающейся грозы, - мы мертвы. Но это полбеды. Нестрашно быть мертвым, ведь сказал Плотник из Назарета: смерти - нет, есть только сон, облегчающий и спокойный, есть сон, полный счастливых видений, есть сон - сладостный бальзам утомленной души… Он дан всем смертным, всякой живой, пресмыкающейся твари, но его нет для нас с тобой, Гелла. Таково наше проклятие, таков наш удел! Мы оба с тобой знаем, что мы всего лишь гниющие заживо трупы! Проклятые создания, исчадия ада, кошмары, рожденные воображением Сатаны. - Дракула горестно вздохнул, - принеси мне крови, Гелла, я не могу бороться со своей природой… Я не могу сделать ее такой же, ведьма! Такой же, как ты, такой же, как я! Пусть я самое ужасное существо на этой земле… пусть сама земля содрогается от моих шагов и небо готово обрушить на меня молнии своего гнева, но даже у меня, Гелла, не поднимется рука сделать ее проклятой! Она - сосредоточие вселенского совершенства, ангел, попавший на землю, потому как Плотник из Назарета не сумел за ним уследить. Клянусь, моя рука не дрогнула бы, если бы мне пришлось убить кого угодно - женщину, мужчину или ребенка, вампира, ведьму или демона, но не ее… только не ее, Гелла! Ты понимаешь меня?
Гелла долго молчала. Молчала, потупив взор, словно взвешивая все, сказанное вампиром, словно примеряя его высокие, страстные чувства своей душе.
- Нет, - сказала она, наконец. - Нет, мессир, я вас не понимаю.
- Я сам не понимаю себя, - заключил Дракула.
- Но тогда… - продолжила Гелла, - тогда забудьте ее. Что толку вздыхать о том, что невозможно? Зачем мечтать о том, что далеко и недостижимо? Забудьте ее. Пусть эта женщина примет подстриг, пусть она спокойно пройдет предназначенный ей путь - от колыбели до могилы - без потрясений, без потерь, в неведении, в счастье. У вас разные дороги, вам положен различный предел. Зачем вы терзаете себя?
- Да, Гелла, да, я думал об этом. Я думал, почему мы, вампиры, так дьявольски похожи на людей. Некоторые из нас живут сотни, тысячи лет - но мы не в состоянии избавиться от собственных, презренных слабостей. У нас есть наша сила, но доверить ее нам, со стороны дьявола было такой же глупостью, как доверить смертоносное оружие несмышленому ребенку. Мы все думаем, что мы - сверхчеловеки, некая улучшенная, избранная, высокая порода людей, которые встали над всеми земными законами - законами Божескими и природными. - Дракула вздохнул, - но нет, Гелла, мы всего лишь - недочеловеки! Мы не избранники, мы - изгои. И вся наша спесь, вся наша хваленная сила, вся наша злоба проистекают только из того, что мир не принимает нас.
Дракула сжал виски своими тощими, страшными руками. Его лицо исказилось от боли, глаза потухли.
- Я откажусь от нее, ведьма! Да, я откажусь, - прошептал он, - я уйду во мрак, который мне положен. Я приму свое проклятие. Она принадлежит свету, я - Тьме. Ее удел - смерть. Мой - бессмертие. Никогда еще я с такой силой не чувствовал, что бессмертие - это самое страшное наказание из всех, какие только способно вообразить извращенное дьявольское остроумие. Я чувствую, как минуты складываются в века, как они плывут, подобно грозовым тучам над моей головой. Как секунда за секундой уходят в небытие, не касаясь меня, не задевая моего проклятого бессмертия. Я знаю, что мир проходит сквозь меня, точно я бесплотная тень! Мир дразнит меня своими фантомами. Мир дарит меня своими иллюзиями. Он показывает мне миражи своих творений - красивых женщин, нежные цветы, хмельное вино, ароматные яства. Мир породил мою обожаемую возлюбленную - создал ее, будто заглянув мне в душу! И каждая ее черта, каждый изгиб ее прелестного тела - точная копия того бесплотного идеала, который я создал в своем горделивом воображении, и сравниться с которым, как я думал - несчастный безумец - не сможет никто и никогда. И вот она здесь, на земле, рядом. Она предвосхитила все мои желания, все мечты, все дерзновенные порывы моей души. Но… мир снова смеется над моей слабостью! Ветер времени уносит ее, стирает ее черты, словно они нарисованы на зыбучем песке, который растекается, проскальзывает сквозь пальцы. И мое одиночество снова врывается ко мне, как черный смерч. Мое одиночество, мое проклятие… навсегда, навсегда со мной, и у них впереди - вечность!
- Мне жаль вас, мессир! - ответила Гелла.
Дракула расхохотался.
- Должно быть, я и впрямь, так жалок и слаб, что заслужил жалость такого бессердечного создания, как ты, ведьма. - прокричал он, - но полно… полно… довольно моих страданий, довольно откровений, довольно вздохов, посылаемых луне! Поговорим о делах, Гелла. Когда нам предстоит выехать в Париж?
- Через неделю, мессир. Вы прикажете начать приготовления к отъезду?
- Начинай. Я тоже начну свои… приготовления, Гелла. - с нервным смешком заметил Дракула, - еще одно я хотел бы сделать до своего отъезда, ведьма. Только ты можешь помочь мне в этом. Я хотел бы еще раз видеть ее.
- Но как вы хотите это сделать, мессир? Монашка сделала все, чтобы вы не смогли проникнуть к этой женщине.
- Я знаю, - ответил Дракула, - я думал об этом. Я решил написать ей, Гелла, и просить последнего свидания с ней. Я поступлю со всей галантностью, присущей простому деревенскому воздыхателю в соломенной шляпе. Я не могу отказать себе в этом последнем унижении. Только после этого я уеду в Париж, и стану тем, кем меня угодно видеть Монсеньеру. И не спорь со мной, ведьма. Кто знает, может быть, мне будет лучше, если эти чертовы охотницы за вампирами вобьют мне в сердце осиновый кол.
- В этом я смогу помочь вам, мессир, - отозвалась Гелла, - я могу передать этой женщине письмо. Но согласится ли она видеть вас? Возможно…
- А вот это уже не твоя печаль, ведьма, - с улыбкой, обнажившей страшные окровавленные клыки, сказал Дракула, - по этому я определю, насколько ответны мои страстные чувства.
- Как вам угодно, мессир.
Гелла покинула комнату.
Дракула положил на стол лист пергамента, окунул в чернильницу остро наточенное гусиное перо, и принялся за любовное послание, невольно прислушиваясь к грозе, громыхавшей за плотно заколоченным сгнившими досками, створчатым окном.
Первая майская гроза роняла на землю тяжелые, соленые, точно слезы, дождевые капли.

- 7 -

"Моя бесценная возлюбленная…"
Нет, чушь!
"Обожаемая моя!…"
Восклицание достойное сумасбродного ловеласа!
"Любовь моя!…"
Нет. Слишком банально.
"Мой дорогой друг!…"
Лицемерно…
Я не знаю даже, как мне начать это проклятое письмо!!!
"Мария!
Кто я, вы не знаете, и в то же время Вы, конечно, знаете, кто я. Я обращаюсь к бумаге, потому как не нахожу никакого иного способа вновь увидеть Вас и объясниться с Вами. Склонив колени у Ваших ног, я смиренно прошу Вас еще об одном свидании - свидании, которое положит конец нашим противоестественным отношениям.
Клянусь, что если Вы на него согласитесь, то даже призрак мой никогда более не потревожит ни Вашего спокойствия, ни Ваших снов. Клянусь, что никогда даже мысль обо мне не омрачит Вашего чела и даже воспоминания не пробудиться в Вашем сердце. Простите меня, что я когда - то осмеливался тревожить Ваш покой, подобное дерзновенное желание было пробуждено во мне Вашей красотой, моей безнадежной страстью и прочее. Но теперь я принял решение, сулящее мне лишь горе и отчаяние, но в тоже время, Вам оно несет избавление от того, что Вы почитаете за дьявольскую одержимость.
Я жду Вас в полночь во внутреннем дворике храмины. Умоляю Вас, приходите! Приходите одна! Я не знаю, дорога ли Вам моя жизнь, моя душа и моя любовь, но если Вы не придете, обещаю, я натворю безумств, и это будет стоить мне и моей жизни, и моей души, и моей любви. Простите мне этот недостойный, низкий шантаж, но я должен Вас видеть!
Я буду ждать Вас до самой зари, и если Вы не придете - знайте, это будет последняя заря для обожающего Вас
Графа Влада Эммануила Дракулы."

- 8 -

Особняк, обращенный темным фасадом на мрачную улицу Де Бюсси В Париже, не был ничем примечателен. Большую часть года он стоял пустой и заколоченный. Изредка и ненадолго в нем появлялся, никому из соседей не известный, хозяин. О его приезде свидетельствовала лишь разбитая, дорожная карета, брошенная у входа в здание, и редкий, слабый свет, едва пробивающийся сквозь приспущенные шторы окон. Об этом доме не ходило никаких дурных слухов, если не считать истории о повешенном, которую пересказывали, в основном, базарные торговки, продающие свежую рыбу возле Нового моста. Впрочем, широко известно, что базарные торговки, по большей части, молят чушь да небывальщину, и прислушиваться к их россказням не станет ни один здравомыслящий человек.
Если бы вы спросили у случайного прохожего, где в Париже расположена резиденция Сатаны, то получили бы ответ:
- В Пале - Рояле, конечно.
Или:
- Безусловно, в Тюильри.
Ответ зависел от политических пристрастий встреченного вами господина - был ли он про-кардиналистких или про-роялистических настроений. Но никто, разумеется, не указал бы вам на неприметный дом, выходивший темным фасадом на мрачную улицу де Бюсси.
А между тем, именно там находился таинственный чертог князя Тьмы, хотя с виду он и не располагал необходимыми тому атрибутами, как - то - адским пламенем, охраняющим вход трехгололовым псом и надписью над воротам "Оставь надежду всяк, сюда входящий."
В ту майскую ночь дом был вполне обитаемым. Из трубы валил сизый дым, в верхних этажах теплился свет, и в глуби здания кто-то неумело наигрывал стансы на клавикордах.
Воланд утопал в кресле, стоящем в опасной близости от жарко растопленного камина. Его черные, томные зрачки отражали беснующийся танец огня. Он играл в карты на интерес с Бегемотом и потягивал вино, прямо из грубо раскупоренной, покрытой паутиной и пылью, пузатой бутыли.
Наглый котяра Бегемот - с плоскодонной рюмкой в одной когтистой лапе и веером засаленных карт в другой - щурился на камин и отчаянно мухлевал. Карта ему не шла, однако, он рассчитывал остаться в выигрыше, превращая свою бубновую двойку в козырного пикового туза - уже пятого в этой раздаче.
- Ваша карта бита, мессир, - с поддельной радостью заявил хвостатый бездельник, кладя своего крапленого туза поверх бородатого короля Воланда, - мой ход!
- Ты жулишь, Бегемот, - отозвался из глубины залы Фагот, выводя на клавикорде очередную замысловатую гамму, - я отсюда вижу, что ты жулишь!
- А вот и нет! - обиженно воскликнул кот, - прошу не завидовать моему счастью в карточной игре. Кто, как не я, обставил тебя в прошлой партии в покер?
- Да это потому что ты отчаянно жулил! - обвинил Фагот, - ты самый, что ни на есть отъявленный шулер, и в английском карточном клубе таких, как ты, частенько бьют по мордасам!
- Заступитесь за меня, мессир, - с видом незаслуженно оскорбленного достоинства обратился кот к Воланду, - вы же знаете, что я безукоризненно чист на руку… то есть на лапу!
- Я в курсе, что ты жулик, каких мало! - бесстрастно отыгрываясь от ожесточенной карточной атаки кота, ответил Воланд, - посмотрим, что ты скажешь на это, ушастый мошенник.
Кот долго смотрел на положенные перед ним карты, а потом молча сгреб их со стола мохнатой лапой.
- Сдаюсь! - тихо произнес он, - но сдаюсь, исключительно потому что не могу играть в атмосфере травли со стороны завистников.
- Это мы уже слышали, - со смешком в голосе проговорил Воланд, - ну что, будешь петь петухом или отведаешь вина из соседнего трактира?
- Скажите ему, мессир, что бы подмел за собой шерсть в бальной зале! - посоветовал Фагот, - а то, если соберемся созвать гостей, опозоримся на всю Европу - там как будто барана стригли!
- Что ты там такое сотворил, бездельник? - весело спросил Воланд, - устраивал кошачьи бои?
- Вы же знаете, мессир, что кот - существо мирное и домашнее, - потупив наглые глаза ответствовал кот, - мне просто попался вот этот журнал, - кот вытащил откуда-то яркое иллюстрированное издание "Модные прически для дам и господ", - и я решил привести себя в соответствие требованиям наступившего модного сезона.
- То - то я смотрю, что ты вроде как с проплешью, паршивец, - отвесил комплимент Фагот, - а я думал, ты где-то лишай подхватил!
Кот насупился.
- Некоторые, - нудным голосом завел он, - носят пудренные парики и расшитые жемчугом камзолы… а если бедный кот и решиться хоть как то обновить свой презентабельный внешний вид, так его немедленно подвергают несправедливым нападкам и совершенно неуместной иронии.
Воланд расхохотался.
- Ладно, ладно, - умиротворяющим тоном сказал он, - должен признаться, тебе идет.
- Как корове - седло, - не преминул прокомментировать Фагот, - тут к вам пришли, мессир, - серьезным голосом добавил он, - Уриэль, темный демон вампиров.
- А-а, - протянул Воланд, - пусть войдет.
Уриэль появился из темноты и приветствовал князя Тьмы церемонным поклоном. Воланд ответил ему благосклонным кивком, а кот наградил - как рублем - дружески веселым взглядом.
- Я пришел сказать, Монсеньер, - глухо отрапортовал демон, - что все готово к первому весеннему балу вампиров.
- Твое усердие похвально, - ответил Воланд, - что-то еще?
- Я хотел бы знать, Монсеньер, - с усилием продолжил Уриэль, казалось, говорить на эту тему ему неприятно, - не изменили ли вы своего мнения?
- Относительно чего? - удивился Сатана, приподняв кривую правую бровь.
И так как демон медлил с ответом, кот важным голосом вставил:
- Относительно чего? Мы никогда не меняем раз принятого решения.
- Умолкни, шут, - бросил Воланд.
- Молчу, - сказал кот и тут же продолжил, - частая смена мнения не характерна для нас, как для особ твердой воли и глубоких убеждений.
Воланд бросил на него быстрый, как молния, суровый взгляд.
- Я спрашиваю, Монсеньер, по-прежнему ли вы хотите видеть графа Влада Дракулу в кресле Черного Принца вампиров?
- Ах, это! - Сатана криво усмехнулся, - а что, по-вашему, это недостойная кандидатура? По моему, он ваш протеже и крестник?
- Это так, Монсеньер, - с поклоном подтвердил Уриэль, - но некоторые…хм, обстоятельства заставляют меня сомневаться в его… способностях заступить на эту должность.
- Что за обстоятельства? - строго спросил кот, погрозив демону лапой.
- Любовь, Монсеньер, - похоронным тоном ответил демон, - в Дракуле нет необходимого ума и честолюбия, чтобы достойно представлять Ваши интересы, Монсеньер, на таком нелегком поприще.
- Это ваше субъективное мнение? - продолжил было кот, но Воланд прервал его.
- Любовь? - переспросил он, - это не по моей части. Никогда не имел обыкновения соваться в любовные дела вампиров, мне и без того достаточно мороки. Однако, я не представляю себе, каким образом любовь может помешать Дракуле выполнять свои… скажем так, профессиональные обязанности. И кто счастливая избранница, кстати? Была в его окружении эта… рыженькая… Фагот, ты должен помнить… - Воланд защелкал пальцами.
- Гелла, - с подобострастностью истинного царедворца подсказал Фагот, - красавица Гелла.
- Увы, не она, - покачал головой демон, - против Геллы я бы ничего не сказал.
- Да я бы и ничего не сказал против Геллы, - согласился кот, - что за безумец гоняется по лугам за поселянками, когда такой лакомый кусочек под боком?
- А Дракула, стало быть, гоняется по лугам за поселянками? - засмеялся Воланд, - а ты - то откуда знаешь, Бегемот?
Кот напустил на себя значительный вид.
- Вы же в курсе, мессир, что он у нас знаток кухонных сплетен, - ответил за кота Фагот.
- И все-таки я решительно не понимаю, каким образом любовь может помешать Дракуле занять предлагаемый мною пост, - продолжил Воланд, - все это ваши интриги, сударь, в которые я попрошу меня не впутывать! Рисуйте пентаграммы, господа, жгите черные восковые свечи, влюбляйтесь и любите - это все ваши дела, только, пожалуйста, меня к этому не приплетайте! Мне и вовсе непонятно, Уриэль, какая тебе забота от того, станет Дракула Черным принцем или не станет? Справиться он со своей ролью или не справиться? Ты будто бы не имеешь обыкновения обращать внимание на вещи, того не достойные. Или может, ты, демон, сам возмечтал стать Черным Принцем? - проницательный взгляд Воланда пронзил Уриэля насквозь, - какое детское честолюбие, право… в твои то годы. Воистину это необъяснимо и удивительно, как вы, вампиры, стремитесь к обузе, которую я рад бы с себя скинуть, да не могу.
- Вот - вот, - спешно подтвердил кот, - нам, может, неоднократно предлагали принять на себя важный правительственный пост, но мы всякий раз отказывались.
Уриэль поклонился.
- Так, значит, вы считаете, Монсеньер, что мои сомнения не обоснованы?
- Помилуй, Уриэль! - весело сказал Сатана, - никак не могу прокомментировать твои подозрения! Проконсультируйся с Бегемотом, он, похоже, более в материале, чем я.
Кот расправил усы, прищурился, и приготовился давать свои, весьма, по его мнению, ценные рекомендации. Однако Уриэль счел ниже своего достоинства советоваться по какому-либо поводу с котом. И если его сердце и вправду грела тщеславная мечта сделаться Черным Принцем, то он ничем этого не выдал.
- В общем - то, мне хотелось бы обсудить другой вопрос, связанный с вашим Дракулой, - неожиданно проговорил Сатана, - как ты считаешь, Бегемот, нам ведь тяжело приходится без хозяйки?
- Очень и очень нелегко, мессир, - авторитетным голосом уверил кот. - Мясо иногда пригорает, постели не прибраны, в бальной зале валяется шерсть…
- Потому что ты превратил ее в кошачью парикмахерскую…
- Это детали, мессир, не к чему их поминать при посторонних, - подбоченясь, заявил Бегемот, - мы все хилеем без женской руки. Недоедаем, - мордочка кота приобрела плаксивое выражение, - никто не подтыкает нам на ночь одеяла. Никто не приголубит в нелегкий час. Вы правы, мессир. Мы, практически, на грани гибели.
- Но к чему вы это говорите, Монсеньер? - удивился Уриэль, услыхав столь пространные жалобы кота Бегемота.
- Я это к тому говорю, дорогой, - пояснил Воланд, - что если вдруг Гелла выразит желание покинуть графа Дракулу, то мы предлагаем ей эту вакансию.
- Это большая честь для нее! - воскликнул демон, пораженный такой невиданной милостью, - она, конечно же, поспешит присоединиться к вам, Монсеньер!
Воланд поморщился, как всегда, когда его слова получали неверное толкование.
- Не надо никуда спешить, милостивый государь, - возразил он, - Разве я - деспот? Я просто объявляю о такой для нее возможности. Возможности, понимаете? Это предложение, а не требование. Простите, сударь, но я не хочу видеть рядом с собой хмурые, неудовлетворенные судьбой лица. Мы никого не принуждаем присоединиться к нашей дружной компании, не так ли, Бегемот?
- Совершенно так, мессир. - согласился кот.
- Поэтому, - закончил Воланд, - если Гелла сама - по какой - либо нечаянной случайности - решит покинуть Дракулу, мы будем этому только рады. Мы примем ее с распростертыми объятиями. Она будет подтыкать Бегемоту одеяло, петь с Фаготом и играть со мной в карты, потому как я больше не сяду за один игорный стол вот с этим вот бессовестным мошенником, - он указал на кота, и Бегемот радостно улыбнулся, точно его похвалили.
- Но она… - замялся демон, - как будто не собиралась покидать графа!
- Это пока, - многозначительно проронил князь Тьмы. - Но мне ли не знать, как все изменчиво и непостоянно на этом свете…

- 9 -

- Я надеюсь, сестра Клементия, - говорила сестра Каталина, отложив в сторону вязание, - что мы сделали все, что могли.
- Большее не в наших силах, матушка, - отвечала библиотекарша, поправив под клобук выбившуюся, белесую прядь, - очевидно, что девушка находиться в безопасности.
Почти месяц Мария провела в тесной комнатушке, прилегающей к келье матери настоятельницы. Ежедневно мать Каталина обновляла гирлянды молодого, пахучего чеснока, которые она развесила над постелью своей крестницы, и с неутомимой энергией украшала крошечную комнатку все новыми и новыми изображениями Христа. Каждый вечер и она, и сестра Клементия поочередно читали перед дверью в помещение, занимаемое Марией, какие-то, малопонятные заклинания и молитвы. Обе монахини советовали девушке почаще молиться и увещевали готовиться к подстригу - единственному средству избежать нависшей над ней беды. День, на который был назначен приезд аббата Валенсиа, иезуита, испанца и борца с вампирами, неумолимо приближался.
- Я думаю, нам надлежит ждать его уже на этой неделе, матушка, - подтвердила Клементия невысказанную настоятельницей мысль, - а уж на грядущей седмице так точно.
- Дай Бог, чтобы аббат оправдал наши ожидания, сестра, - сказала Каталина, - что слышно в деревнях?
- Горе, матушка, - перекрестившись, ответила библиотекарша, - у старого кузнеца пропал внучек, осьми лет от роду. Дочь мельника, она третий месяц на сносях была - без мужа нажила ребенка - без вести канула. Правда, злые языки говорят, что она сама утопилась с позору, руки на себя наложила. Но цветок этот дьявольский - в головах ее постели был! Жена трактирщика говорит, что у вдовца пахаря девчушка пропала, но точно сказать не может, потому, как детей у него не перечесть, супруга его покойная, что не год - то рожала, пока в родах не померла. Ах да! Гонец исчез у маркиза соседнего, чьи земли прилегают к нашим по левому берегу реки! Молодой совсем паренек, лет шестнадцати. Он маркизу каждый месяц журналы из Парижа возил с последними модами. Почитай уж месяц, как не приезжает, опальная маркиза, говорят, нос повесила, не знает на какой манер ей наряды шить, чтоб от придворных дам не отстать. А на что ей наряды в нашей глуши, разве что перед индюшками по скотному двору дефилировать! Да мало ли, матушка, у бедноты-то могло ребятишек сгинуть! Много их, гуляют в вечеру без догляду, всех и не сосчитать!
Настоятельница горестно вздохнула.
- Истинно сказано: богатый человек наживает добро да богатство, а бедняк наживает только детвору, - проронила она, - В нашем храме, что ни день - то крещенье. А ведь мало кто из младенцев доживает до отроческих лет! Голод, нищета, холод, болезни… вот и призывает Господь малых сих к Престолу Своему.
- Грустно это, матушка, - отозвалась монахиня, - и не скажешь, кто виноват. Толи сами люди, что плодят младенцев без устали, толи власть предержащие…
Обе монахини помолчали, словно размышляя о скорбях мира, от которого они удалились в мирную гавань обители. В такие минуты они ничуть не жалели, что когда приняли решение стать Христовыми невестами и сменить яркие, шелковые девичьи платья на черные монашечьи сутаны. Жизнь пролетала за крепкими каменными стенами их монастыря, щерясь в жесткой усмешке. Где - то там, за тяжелым подъемным мостом рождались и умирали дети; там, вдали, в золоченных залах Тюильри кокетничали и влюблялись придворные дамы, обсыпанные брильянтами и рисовой пудрой; там, за зеленым бором и сонной рекой сходились целые армии, и бравые полки уходили на смерть, бряцая оружием и коновязью; где-то нарядные белокурые крестьяне танцевали вокруг костра ригодон. Жизнь бурлила и кипела, как ведьминское варево, в неведомых далях, отстраненных, удаленных, сокрытых. И две слабые женщины чувствовали себя защищенными от нее, словно укрытыми Благословенной Христовой Дланью.
- Я… - матушка даже покраснела, словно исповедуясь в тяжком грехе, - я ведь, Клементия, - каялась она, переходя на светский, интимный тон, - я ведь ходила к тому замку одна!
- Матушка! - вплеснула руками монахиня, - да вы никак ума лишились! Можно ли… а как бы… - Клементия не договорила, но ее мысль осталась понятна обеим женщинам, - Зачем вам то?
- Я не знаю, Клементия, - прошептала настоятельница, - невинные души ведь гибнут. А поди Господь с меня на Страшном Суде спросит - куда ты смотрела, раба Каталина? Почто чад моих от лютой смерти не уберегла? Али душу свою сохранить хотела? Сказано в Писании: "Кто хочет душу свою спасти, тот ее не сохранит, а кто решиться душу свою погубить, тот сбережет ее". Хотела я пойти, разведать… тебе потому и не сказала, что знала, что ты отговоришь.
- И что там? - полюбопытствовала библиотекарша.
- А пусто все, - махнула рукой настоятельница, - пусто все и гнилью тянет! Я до самой башни поднялась… лестница там скользкая, винтовая. Сто лет не был крещенный никто! Но… стол стоит, кресла… оплывшая свеча на столе… сгнившие доски из окон кто-то повытаскивал… и - Мать Пресвятая Богородица! - пятно кровавое на полу!
- Храни нас Святой Варфоломей и Святая Троица! - воскликнула Клементия, - вас бы, матушка, покарать за праздное любопытство!
- Не такое уж оно и праздное, сестра… - отозвалась Каталина, - сама говоришь, невинных жертв много. А сколько их еще будет, если мы ничего поделать не сможем? Марию только и смогли защитить, а толку… бледнеет она, день ото дня чахнет, с лица спала. Сны у ней дурные. Боюсь я, как бы не представилась бедняжка. Я уж с ней и так, и эдак. Все про Иисуса да про спасение говорю, чудеса Господни обсуждаю, да не то у нее на уме. Девицы они, сама ведаешь, какие. Как заберут дурь себе в голову, так хоть святых выноси. Надо бы, Клементия, чтобы приняла она подстриг, да ведь супротив воли ее не пойдешь. Грех большой, человека против воли его в монастырь запирать. Я ей и кушаний посылаю непостных, и послушниц, какие побойчее да помоложе, в наперсницы прочу. А - пусто ей все, муторно, не интересно. Сидит день-деньской - на бледном личике ни единая черточка не шевельнется. Видать, сильно ей этот дьявол душу смутил, опасаюсь я, как бы не напрасны были наши-то хлопоты.
- Перебедуем, матушка, - возразила оптимистичная сестра Клементия, - у юных девиц любовь - что утренняя заря, каждый день новая. Погорюет, погорюет, да перестанет, наскучиться старой игрушкой, станет новую сыскивать.
- И я думаю так же, Клементия, - согласилась настоятельница, - кабы любила она человека какого, так и в голову бы не брала. А коли приворот? - матушка перекрестилась, - я уж грешным делом, хотела к ключарнице нашей, сестре Варваре, сунуться. Сама знаешь, она, хоть и монахиня, а глаз у нее дурной, раскосый, темный. Говорят, она в монастырь-то подалась, оттого что прежде с дьяволом знавалась близко и опасалась мести Святой Римской Церкви. Она ведь и зубы заговаривать умеет, и головную боль снимает искусно, и хворь всякую исцеляет мудреными заклятиями. И кота держит черного, умный кот - только что не разговаривает! - настоятельница улыбнулась, - хотела я у нее попросить, может, знает она, как снять дьявольский приворот? Но ведь о таком у служительницы Христовой запросто не спросишь… Подход нужен тонкий, дипломатичный, мне же, как настоятельнице и не полагается о подобном ведать…
- Не знаю, матушка, - с сомнением в голосе сказала Клементия, - доброе ли то дело - к сатане за помощью против сатаны же и обращаться. Так и душу погубить недолго. Я другое подумала.. коли не хочет девица в монастырь, - на лице монахине отразилось изумление тому факту, что кто-то может быть недоволен такой прекрасной долей, - так, стало быть, надо бы ее замуж выдать.
Настоятельница ненадолго задумалась.
- А что, Клементия, - наконец, проронила она, - может, ты и дело говоришь, - и тут же оживилась (сватовство является любимейшей женской забавой, равно для всех категорий и возрастов - и для монахинь, и для благодетельных дам, и для патронесс, и для пансионерок), - есть у меня на примете добродетельные юноши, нрава кроткого и тверезого. Соседа-маркиза третий сын - чем не жених? Красавец, в гвардейских войсках служит, с портупеей, с аксельбантом, храбрец, каких мало, вниманием его королевского высочества немало пожалован, молод совсем. Или - твоего же племянника старшенький - юн да в чинах, морскими странствиями знаменит, учен, говорит ладно, как по писанному, строен, сложен хорошо, собой недурен. А то и сам брат маркиза. Он, правда, уже в летах, но еще хоть куда! Ко двору представлен, выезд имеет, до седых волос дожил, не венчан. Сединами и службой умудрен, богат, король, говорят, к нему благоволит, маршальский жезл да орден Подвязки ему прочат. - Матушка помолчала, - я уж Марией поговорю осторожненько. Если не пойдет в монастырь, то все равно придется ей уехать из здешних мест. Сестра моя Анна, что замужем за королевским интендантом, уж по моей просьбе сироту пригреет, составит ей протекцию, сведет с кем из тех, троих, или другого какого суженного Марии сыщет.
- Ладно, - прервала Клементия матримониальные планы настоятельницы, - не будем загодя говорить. Подождем, что аббат Валенсиа скажет… Может, и придется вашу крестницу насильно в монахини стричь, коли не найдем иного способа уберечь ее от вампира. Распоряжения-то какие дадите, матушка?
Настоятельница помолчала.
- Распоряжения мои все те же, - приказала она, - вели крестьянкам и белицам, что к нам на исповедь, или к службе, или за святой водой приходят, чтобы детей берегли. Пуще глаза своего, вели, следить. Не отпускать одних к ночи. Блюда пускай обильно чесноком сдабривают, слава Богу, он у нас растет в изобилии. Крест Господень пусть ни под каким видом не снимают. А вкруг домов полезно саженцы омелы высаживать. И воды, вели, побольше в храме святить.
- Хорошо, матушка, - ответила библиотекарша.
- Грозы-то какие частые в этот год. - рассеяно промолвила настоятельница. - Дождями, поди, все дороги размыло. Как там наш аббат Валенсиа добирается… неделю, почитай, льет да льет, как из ведра. И гром… строгий такой гремит. Гневается на нас Господь.
- Полно вам, матушка, на себя наговаривать - пожурила Клементия. - Пойду я. Покойной вам ночи!
- И тебе того же, сестра! - отозвалась Каталина, - да прибудет с тобой Господнее Благословение.
- Аминь, - прошептали обе женщины голос в голос.

- 10 -

В тот час, когда обе благочестивые монахини предавались этому пространному разговору, в дверь уединенной кельи Марии, кто - то легонько поскребся, осторожно и тихо, словно вороватая мышь.
Девушка быстро вскочила с постели, поправила смявшееся платье и выглянула в темный коридор, освещенный чадящими на сквозняке факелами. На пороге, в траурном монашеском обличье стояла невысокая, ссохшаяся монашенка, опирающаяся на кривой, старческий посох. Маленькие, черные, лукаво бегающие глазки старушки устремили на Марию озорной, любопытный взгляд. Оглядев девушку, оценивающим и внимательным взором, пришедшая завела льстивым, подобострастным голосом:
- Вот ты где, красавица, - пропела он, - цидульку я тебе принесла, любовную. Хоть это и не дело в моем возрасте писульки таскать!
- Что? - переспросила девушка, - какую цидульку?
- Да внучка моя просила письмо тебе передать, - хихикнув, объяснила монахиня, - держи, красота моя ясноглазая! - она достала откуда-то свернутый треугольником лист пергамента и сунула его в руку девушки.
Недоумевая, Мария оглядела листок.
- Письмо, - удивилась она, - от кого?
- Да, поди, сама знаешь от кого, голубка моя сизокрылая, - засмеялась монашка неприятным визгливым дискантом, - от голубка твоего.
- Кто вы? - испугавшись, спросила девушка, - как вы сюда попали?
- Монахиня здешней обители Варвара, ордена кармелиток, - представилась пришедшая, обнажив в улыбке неровные гнилые зубы, - да ты не бойся, бриллиянт мой яхонтовый! Дай мне на тебя поглядеть.
Нехорошие, косоватые глаза монахини ощупали лицо и фигуру Марии притворно ласковым, лицемерно слащавым взглядом.
- Хороша! - ревниво прошептала она, - что бледная-то? Чай, тоскуешь?
- Я… - начала было Мария.
- Не кручинься, лапонька, - утешила монашка, - жернова Господни мелют медленно… медленно, но верно!
С этими словами, сестра Варвара развернулась, и, хромая, тяжело припадая на левую ногу, поковыляла по коридору в пыльный, пустынный, озаряемый факелами, мрак.
Мария пугливо поглядела ей вслед и вернулась в комнату, где в неверном свете одинокой свечи прочитала следующее:
"Мария!
Кто я, вы не знаете, но вы, конечно, знаете, кто я…"

- 11 -

…И душам их дано бродить в цветах,
Их голосам дано сливаться в такт,
И вечностью дышать в одно дыханье,
И встретиться со вздохом на устах,
На хрупких перевалах и мостах,
На узких перекрестках мирозданья.
Я поля влюбленным постелю.
Пусть поют во сне и наяву.
Я дышу - и значит, я люблю.
Я люблю - и значит, я живу.
В.С. Высоцкий.

Луна выглянула на небо как по заказу. На запад, укрывая закат мглистыми, лиловыми тучами, уходила гроза. Едкие, нервные молнии изредка разрезали ее клокастое, фиолетовое нутро, и отдаленный гром громыхал тихо, нестрашно. В сгустившихся сумерках Влад Дракула стоял, прячась в тени колонны внутреннего монастырского дворика, сторонясь оловянного распятия, и ждал.
Где-то внутри храмины хриплые, столетние, монастырские часы пробили полночь.
…Толи впереди белеет расцветшая жимолость, толи - светлое, девичье платье…
Трудно сказать, чего Дракула больше желал в эту минуту - того, что бы к нему пришла Мария, или того, чтобы она к нему не пришла. Он боялся, что ее вид, ее слова, ее улыбка разрушат принятое им накануне с таким трудом решение. Он боялся, что один ее взгляд, отправит все его непоколебимые решения к черту. Он боялся, что она не придет, и тогда он останется здесь, встречать зарю, первые же лучи которой убьют его.
Ему казалось, что он чувствует, как секунды неумолимо складываются в минуты. А тесный монастырский дворик все еще пуст, и только он один застыл здесь, точно недвижное изваяние.
- Граф… - услышал он, наконец, за своей спиной тихий голос, и ему показалось невероятным, что он - с таким вниманием ждавший ее прихода - все-таки прозевал его.
- Мария.
Он обернулся.
Их взгляды встретились, и более ничто не имело значения.

Он что-то спрашивал, она что-то отвечала. Глупые, глупые пустяки… как она здесь? - Хорошо, все хорошо, все в порядке. - Как он? - Да тоже, все хорошо. - Какая чудная ночь! - Да, прекрасно, что гроза миновала. - В этом месяце удивительно много гроз. - Я тоже отметила это. - Я не люблю дождь. - Конечно, в дождь все как-то уныло. - Здесь цветут восхитительные цветы. - Мне нравиться здесь бывать. - Вы… вспоминали меня все это время. - Да, я много думала о вас.
Глупые, глупые пустяки произносили губы, а глаза не отрывались от глаз, и под ногами плыла земля, а голова шла кругом. Не чувствуя своего тела, не чувствуя влажной прохлады весенней ночи, Мария и Дракула глядели в глаза друг другу. Они не заметили, как сплелись их руки. Как черноволосая головка Марии упала графу на плечо. Они присели на скамейку в тени распятия, и Дракула не почувствовал этого, как не увидел бы даже Плотника из Назарета, Стоящего в шаге от него. С неба на них глядели только звезды, и щербатая молодая луна улыбалась кокетливо и счастливо.

Но много будет странствий и скитаний,
Страна любви - великая страна.
И с рыцарей своих для испытанья
Все строже будет спрашивать она -
Потребует разлук и расстояний,
Лишит покоя, отдыха и сна.
Но вспять безумцев не поворотить,
Они уже согласны заплатить
Любой ценой, и жизнью бы рискнули,
Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить,
Волшебную, невидимую нить,
Которую меж ними протянули.
Пьяный ветер избранных пьянил,
С ног сбивал, из мертвых воскрешал.
Потому что, если не любил -
Значит, и не жил, и не дышал…

И пока зеленоватый рассвет не обесцветил востока, ни Дракула, ни Мария не проронили ни единого слова о любви.
Но, словно почуяв приближающееся, неумолимое солнце, взгляд Влада дрогнул, и он опустил глаза.
- Мария! - заставил себя произнести он. Ему хотелось думать, что слова, которое он собирается сказать сейчас, тоже ничего не значат, также не имеют смысла, как и все, сказанное ранее, что это пустые аллегории, предположения, просто с л о в а! - я совсем забыл сообщить вам, что завтра я уезжаю.
- Надолго? - наградив Влада нежной улыбкой, спросила девушка.
- Да, - опустив голову, ответил тот, - вполне вероятно, что надолго…
- А когда вы вернетесь? - все так же беззаботно произнесла Мария.
- Мария! Мария… быть может, я не вернусь никогда.
Лицо девушки потемнело, не помня себя, она отстранилась от побледневшего графа.
- Куда же вы уезжаете?
- Это… неважно. - глухо проговорил Дракула. - Вспомните мое письмо, милая Мария… я писал вам, что эта наша встреча, вполне вероятно, будет последней. Что… обстоятельства заставляют меня отказаться от… наших встреч. Вы и сами… - в дрогнувшем голосе Дракулы прозвучал робкий намек на упрек. - Вы сами стремились порвать наши отношения. Вы были правы. Я - нет. Посмотрите на меня, Мария, я трус и безумец. Я приходил к вам, зная, что не смогу сохранить этой связи - поэтому я - безумец. Я не в состоянии остаться с вами и сделать вас своей, потому как я - трус. Мне нет оправданий. Нет извинений, кроме моей любви, но она - не оправдание и не извинение. Мне будет больно узнать, что вы, не смотря ни на что, не любите меня. Но еще больнее мне будет знать, что вы меня любите, и я покидаю вас, сделав несчастной.
- Но… какая причина… заставляет вас так поступить!?
- Мария! Любимая моя! - воскликнул граф, - давайте не будем говорить о причинах! Вам - такой светлой, чистой, прекрасной - не стоит знать о них! Я положу свою жизнь, чтобы вы никогда о них не узнали. Все ваши догадки, ваши предчувствия подтвердились, оказались верны. Я не Дьявол, Мария, но я не так далеко стою от его трона. Я всего лишь жалкий слуга Сатаны.
- Это невозможно, - прошептала девушка.
- Увы, это так.
Восток алел. В монастырском дворике царило глубокое молчание. Тишина отчаяния.
- Прощайте, Мария, - нашел в себе силы произнести Влад, - поверьте мне, стоило прожить полторы сотни лет, чтобы увидеть вас, чтобы познакомиться с вами. Я больше не ропщу на мою природу. Я рад, что я стал тем, кем я стал. Потому как в противном случае, я никогда не узнал бы вас, не полюбовался бы на вашу дивную красоту. Не жил бы, потому что нельзя до конца почувствовать жизни, не полюбив. Прощайте, Мария! Оставайтесь здесь, в обители, я клянусь, что никогда больше вас не потревожу. Прощайте, Мария, простите, прощайте, прощайте, прощайте!
На Марию напало странное онемение. Ее губы застыли в вымученной улыбке, она словно приросла к скамье, не могла сделать ни единого шагу, вымолвить ни одного слова. Все ее существо обратилось во взгляд, прикованный к Владу.
- Прощайте… - в последний раз прошептал он, и, шагнув в предрассветный сумрак, растаял, как сон.
И вовремя - в тот самый миг первые лучи утреней зари осветили небо.
Мария потеряла сознание.

Продолжение следует...

Valerianne Flower
Иллюстрации - Лидия Кузнецова