Начало...

- 12 -

"Кто сказал, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?! Да отрежут лгуну его гнусный язык. За мной, читатель, и я покажу тебе такую любовь!"
М.А. Булгаков.

Придя в себя от забытья, Мария на подкашивающихся ногах вернулась в комнату. За окошком поднималась заря, день расцветал, в траве завел свою утреннюю песнь жаворонок. Но бедной девушке не было дела до красот природы. В изнеможении она упала на не разобранную постель.
"Он ушел, ушел, ушел…" - стучала кровь в висках Марии, - "ушел, ушел, ушел…" - похоронным набатом звенело в ее ушах.
"А я так люблю его", - подумала она, ее глаза широко раскрылись.
Люблю его?
Я его люблю?
Нет, помилуй Бог, я не могу его любить! Кто он? Тень, зловещая тень, нависшая над моей жизнью, над моим счастьем, над спокойствием, над благополучием моей души. Любовь не может причинять таких страданий! Любовь дарит радость, свет, умиротворение. А это щемящее, горячее чувство в груди - это не любовь! Это наваждение, дьявольские чары, сатанинский приворот, который нужно умертвить, вытравить из своей души.
А если я все же люблю его?
- Любовь не гордиться, не бесчинствует, не завидует, не ищет своего, не радуется неправде, а сорадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется. Любовь никогда не перестает. С тех пор прибывают сии три - Вера, Надежда, Любовь, но Любовь из них больше.
И медленно, в страдании, в муках к Марии приходило познание.
Того, что любовь - это не цветочек, расцветающий на душистом лугу.
Того, что любовь - это не радость. Это боль.
Любовь - это не прирученное тепло камина. Это атомный взрыв нечеловеческой боли, неопалимая купина, высшее откровение. Горячее, как голубое пламя, и крепкое, как камень, которым ювелир оттачивает алмаз.
"Я люблю его", - решила девушка.
И если я люблю его, я пойду за ним, куда бы он не пошел. Я поднимусь за облака, я опущусь в жаркое пекло преисподней. Я преступлю все заповеди - и Божеские, и человеческие. И отныне любовь будет моим законом, моим благом, моею мерой, моей звездой.
А за своей звездой надо идти до конца, куда б она не привела.
- Это очень плохая звезда, Мария, - прошелестел в мозгу угасающий голосок совести, - эта звезда закатилась.
- Я не отрекусь.
- Но как же, как же? - вопрошала совесть, - неужели ты - в непреодолимой страсти к проклятому - откажешься от Бога, от рая, от спасения собственной души?
… Кто хочет душу свою сохранить, тот потеряет ее. А кто решиться душу свою потерять, тот обретет ее...
- Бог - подумала Мария, - не может быть так низок и подл, чтобы карать человека за то, чего ему больше жизни хочется.
Мария подняла голову. Слезы слабости высохли на ее пылающем лице. Она в свою очередь приняла решение.
- Душу, - четко проговорила девушка, - душу бы я заложила Дьяволу, только бы узнать, куда он ушел, только бы последовать за ним.
И едва только она промолвила эти слова, на пороге ее кельи появилась косоглазая, хромоногая, благочинная ключница мать Варвара…

- 13 -

- Звала меня, дитятко? - поинтересовалась лукавая старуха, осторожно прикрывая за собой тяжелую дверь, - я уж тебя давно дожидаюсь.
Мария устремила на нее отчаянный взгляд.
- Вы можете помочь мне? - воскликнула она.
- А от чего бы и не помочь тебе, яхонт ты мой бриллиантовый? - отозвалась монашка, подмигнув косым темным глазом, - я - бабушка добрая. Многое знаю, многому научена. Ты меня слушай - и выйдет по-твоему.
- Вы знаете, куда он уехал? - срывающимся голосом спросила Мария.
Старушка поправила седые космы, выбившиеся из-под облачения.
- Так известно куда, голубушк,. - ответила она, - до стольного граду Парижу. Куда им еще, голубям сизым, летать…
- Но... зачем? - прошептала Мария.
- Так на пир, на пир, матушка, - отозвалась сладкоголосая монахиня, - известно зачем… все они, красавцы, - ветрогоны. Ускакал - пыль столбом. Бросил красоту свою ненаглядную горе мыкать. Ну ничего, не кручинься, лапонька, - успокоила старая ведьма, - внепременно догоним. С дороги поворотим, вернем. Никудашеньки он от нас не денется, алмаз наш рубиновый, сокол наш быстрокрылый.
- Но… почему он оставил меня, матуш… сестра Варвара?
- Молод, - махнула рукой монахиня, - молод, глуп, горяч. Эх, дитятко, поживи с мое… сама не ведаю, как у него, окаянного, души хватило этакую красотку-то в монастыре покинуть. Но ничего, он умен, да мы поумнее будем.
Мария поникла.
- Что же мне теперь делать? - вздохнула она.
- Так вослед, вослед скакать, лапонька, - посоветовала Варвара, - дам я тебе вороного коня. Что за конь! - восхитилась ведьма, - из Монсьёровой конюшни. Уздечка у него золотая, седло алого бархату, коновязь часто жемчугом обшита, окрас - чисто вороново крыло. Несть летит он быстрее ветра, облака по пути догоняет. На таком красавце коне вмиг доскачешь ты до Парижу, авось, и на пир поспеешь.
Мария замялась, испуганная неожиданным предложением.
- Но как же, бабушка, - спросила она, - мне же нельзя покидать обители?
Лицо старой монахини посуровело.
- Так не подмажешь - не поедешь, золотце, - вкрадчиво пробормотала она, - нельзя ведь и волков накормить, и овец целехоньких оставить. Коли дорог тебе голубок твой - так скачи, конь твой уж копытом бьет, грызет удила. А не поскачешь… - глаза ведьмы страшно блеснули, - принимай подстриг! Не видать тебе ни своего милого, ни белого свету, ссохнешься от тоски, родимая, месяца землю не потопчешь, в могилу сойдешь!
- Я поеду, поеду, сестра Варвара! - отчаянно крикнула Мария, - только подскажи, как мне его в Париже -то отыскать?
Голос монахини снова налился добродушием и лаской.
- Велика ли недолга. В предместье Сен Дени, неподалеку от усыпальницы королевской, в полуразрушенной ратуше, - протараторила она, - завтра в полночь… Ты не бойся, Буцефал твой дорогу знает, с закрытыми очами найдет. И платье я тебе припасла, - монахиня достала из-под полы своей грязной сутаны сверток и развернула, - гляди, - прошептала она, - чистый шелк.
На постель Марии упало, белое, как лепестки ненюфара, шелковое платье. Струящийся материал блистал в лучах всходящего солнца, словно драгоценная розовая парча.
- Что, голубка, хорош наряд? - пугая Марию быстрыми, черными, горящими как угольки глазами, спросила монахиня, - Без наряда ко двору Монсьёра нельзя. А то дальше дворницкой и не пустят. Монсьёр наш этикет блюдет сурово. Ты платье - то надень, голубка, а сверху плащ накинь, черный, кабы не замарать в дороге. Одевайся, - приказала она, - да поторопись, скоро начнут бить зауреню, мать настоятельница подыметься, задержит тебя в пути.
Мария быстро оделась: дьявольский наряд пришелся ей впору, облек ее тонкий стан, как вторая кожа, освежил бледное личико, отчего оно, каким-то неведомым чудом стало еще прекрасней. Ключница Варвара окинула ее одобряющим взглядом.
- Красавица-то какая, изумруд ты мой рубиновый, свет ненаглядный! - восхитилась она, - с самой королевой Марго сравнишься, а то и пододвинешь ее кой в чем… пойдем за мной, - позвала она, и потащила несопротивляющуюся Марию к выходу.
Бедная девушка навсегда покинула спасительную гавань своей уединенной кельи.
Конь, ждавший Марию у ворот обители, выглядел совершенно так, как его описала монахиня. Он красиво гарцевал, перебирая тонкими породистыми ногами, покусывал роскошную упряжь, нервно встряхивал головой с черной блестящей гривой. Усадив Марию в седло, мать Варвара вцепилась в поводья, и, приблизив морщинистое лицо плотную к бледному личику Марии, прошептала:
- Только ты, голубка, помни - за все платить надо, - ее глаза прожгли девушку насквозь, - и если Монсьёру от тебя чего понадобиться, так ты не очень-то кочевряжься. Слово - не воробей, вылетит, не поймаешь. А должок твой - за тобой будет, ягодка моя черноокая!
- Вы… говорите о том, что… я должна буду отдать душу Дьяволу… - вырвалось у Марии.
Старуха расхохоталась.
- То, что Монсьёру надобно, то у него и так есть, красавица! - визгливо отозвалась она, - не така велика ценность, матушка, душа то твоя! Прощай! Не поминай лихом, коли что… старушку Божию, ордена кармелиток монахиню Варвару!
И сатанинский конь черной масти понес Марию на запад, вслед за грозой.

- 14 -

По выложенной булыжниками подъездной монастырской аллее катилась громоздкая карета с погнувшейся правой осью. Когда экипаж приостановился у входа в храм, из него едва ли не на ходу выскочил благообразный седовласый господин в светском, темном камзоле, при шпаге и шляпе. Вслед за ним на ступени храмины ступил тощенький юный монашек, небывалая лопоухость которого выдавала в нем натуру любознательную и настырную. Оба путешественника скорым шагом двинулись к приемным покоям обители, причем, монашек по пути вертел головою, как флигель.
В сырой, продуваемой всеми ветрами, приемной, они наткнулись на дородную сестрицу Агату, клюющую носом над святцами. Пожилой господин, зажав шляпу под мышкой, осторожно тронул дремлющую монахиню за плечо. Та вздрогнула от неожиданности, проснулась и подняла на вошедшего сонные, осоловелые, выпуклые глаза.
- Аббат Диего Валенсиа, - представился мужчина, склонив в голову в изящном поклоне, - по конфиденциальному письму к настоятельнице обители.
- Как же, как же… - вскочив, засуетилась монахиня, - кой день ждем, ваше преосвященство! Велено немедля сопроводить!
Такая солдатская муштра позабавила аббата, и он покорно последовал за Агатой в глубь здания, а лопоухий монашек плетущейся походкой двинулся за ним.
Достаточное время побродив по темным извилистым коридорам, вся троица, наконец, благополучно достигла кабинета матери Каталины. Благочестивая мать хлопотала по неотложным утренним монастырским делам, но сразу же отложила их, когда запыхавшаяся сестра Агата представила ей долгожданных путешественников.
- Ваше преосвященство! - радушно воскликнула она, - не знаю даже, как мне благодарить вас за вашу не имеющую себе равных отзывчивость!
- Защищать рабов Божиих, - важно ответил приезжий аббат, - моя святая обязанность. Потому не стоит, уважаемая сестра, благодарить меня за то, что я прилежно исполняю свой долг. - Валенсия слегка поклонился, - я жду, дражайшая настоятельница, что вы просветите меня относительно событий, взволновавших ваш покойный и счастливый край.
- Сестра Агата, - смутившись, попросила настоятельница, - поди-ка позови мне сестру Клементию. И… быть может, его преосвященство желает откушать с дороги, на кухне о завтраке для гостей распорядись… - выпроводив любопытную сестру, настоятельница недоуменно воззрилась на незнакомого монашка.
Поняв ее затруднение, аббат поспешил представить сего достойного юношу.
- Позвольте, дорогая сестра, представить и рекомендовать - мой личный секретарь Людовик Огюст Ван Хельсинг, - аббат указал на монашка, тот чинно поклонился, и его большие уши огненно заполыхали. - Юноша смиренного поведения, отмеченный многими достоинствами. Несмотря на молодые лета, справляется со своими многотрудными обязанностями весьма умело. Пользуется моим безграничным доверием, - аббат ухмыльнулся, - именно ему, сестра, вы обязаны нашим скорым приездом. Разбирая мою корреспонденцию, он наткнулся на ваше письмо, и почел необходимым акцентировать на нем мое внимание. Я - как вы, может, слышали, - давно и успешно занимаюсь интересующей вас проблемой. И послушник Ван Хельсинг - большое подспорье для меня в этом нелегком труде. Все, что вы хотели бы мне сказать, будь мы с вами наедине, вы можете смело повторить при Луи. В его компетентности и скромности нет причин сомневаться.
Сестра Каталина кивнула.
- Хорошо, ваше преосвященство, - согласилась она, - я буду говорить без утайки, - она помолчала. - Искренне говоря, я уж теперь и не уверена, не по пустяку ли оторвала серьезного человека от дела? Не мерещиться ли мне - в помрачении рассудка - козни диавола в вещах обыденных и обыкновенных? Мы оба с вами знаем, что со служительницами Господа, долго и уединенно живущими в благословенной сени монастыря, часто происходит подобный казус. Ежегодно то в одном, то в другом монастыре, с монахинями случаются виденья - и Богоматерь является, и святые, и Сатана с рогами, и черти зеленые. А на поверку выходит, чудеса эти - то ли от неумеренных возлияний, то ли из пущего рвения в служении Господу и истязании плоти. Но у нас, ваше преосвященство, случай особый… Сами мы - ни я, ни помощница моя сестра Клементия - Сатану не видали, но по некоторым признакам ощутили таинственное темное влияние его на наш край.
- В чем же оно выражается, сестра? - поинтересовался аббат.
- Детская смертность у нас большая, - горестно ответила мать Каталина, - оно в наши-то времена и не удивительно, но… - монахиня перекрестилась, - не от болезней, не от ран, не от голода, не от несчастных случайностей умирают дети, молодицы, а под час и взрослые. Исчезают порой из своих постелей. Седмицы не проходит, святой отец, чтобы с какого-нибудь двора дитё не пропало. Словно кто-то… крадет их, отче! Ни тел, ни крови не находим мы, как бы не искали. Страшное дело - ни похоронить усопшего, ни отпеть - был человек, и как есть сгинул! Мы тут посовещались с сестрой Клементией, - Каталина указала на библиотекаршу, неслышно, точно кошка, вошедшую в келью, - и решили, что это, возможно, дело рук вампира.
- Vampire, - по-латински сказал аббат, молитвенно сложив руки, - известна мне порода сия. Это страшное зло, матушка. Страшная угроза всему живому люду. Нежить, плеть… Бороться с ней возможно посредством серебра и Господнего креста. Если ваш край навещают вампиры, значит, где-то поблизости расположено их гадючье гнездо. Надо отправиться туда при свете дня, отыскать гробы, в которых днем спят вампиры, и воткнуть им в сердце осиновый кол. Все это задача для нас вполне посильная. Сейчас оттрапезничаем, экипируемся и поедем.
Каталина, казалось, была изумлена таким прямым и деловым подходом борца с вампирами. Ей думалось, что подобное нелегкое дело требует более тщательной подготовки.
- Погодите, отче, - подал писклявый голосок юный лопоухий монашек, - прежде необходимо узнать, сколько вампиров в гнезде, сильны ли они… не все, не все представители этого рода спят при дневном свете. Если это члены Магического клана вампиров, то они вполне могут существовать среди людей и ни чем не выдать своего присутствия. Если же это оборотни - или верфульфы - то они могут кружить волчьей стаей в лесах, возле деревни, или жить уединенно, на отшибе, в образе нелюдимой семьи. Я, матушка настоятельница, применил научный подход к изучению этой проблемы, и создал обширное историческое изыскание на данную тему, которым заинтересовался даже Ватикан.
- У меня есть крестница, девица Мария, - ответила Каталина, не ведая, к кому ей теперь обращаться к убеленному сединой аббату или к ученому монашку, - она… зачарованна вампиром. По нашему мнению, он неоднократно к ней являлся и смутил ее дух. Быть может, вы хотели бы поговорить с ней?
- Влюбленный вампир? - с выражением такого искреннего интереса в голосе, какой присущ только истинному ценителю, обнаружившему невиданную редкость, обронил Ван Хельсинг, - значит, по меньшей мере, один, из этих существ - мужчина. Вампиры, как правило, способны влюбляться в противоположный пол. Нет ли у вас, матушка, предположений, кто это мог бы быть?
- По моим сведениям, полуразрушенный замок на холме, в паре лье от обители принадлежал ранее Владу Дракуле, - сказала сестра Клементия, - он в некотором роде легендарная фигура …эээ..ммм… святой отец, - уважительно добавила она, обращаясь к монашку.
Долгожданный аббат Валенсиа все это время хранил молчание, изумленно округлив черные, немигающие глаза.
- Влад Дракула, - монашек щелкнул худыми, бледными пальцами, - конечно, личность известная. Жил полтора столетия назад. По версии одного источника - необъяснимо жестокий и кровожадный правитель одной из обширных областей Трансильвании. Однако, по версии другого - просто легкомысленный и праздный молодой человек, участник крестовых походов, который доверил управление своей провинцией некоему Уриэлло Сазарини, итальянцу, родственнику печально знаменитых Борджиа… До сих пор его жизнь и его загадочная смерть являются причиной споров западнославянских историков. Если мы, действительно, имеем дело с Дракулой, то нам надлежит быть очень и очень осторожными, это невероятно сильный и могущественный вампир. Один из кандидатов на корону Черного Принца.
- А что это за корона? - спросил аббат Валенсиа, этот непревзойденный знаток вампиров.
- У вампиров, как и у людей есть достаточно четкая и логичная иерархия, которая восходит к древнему индийскому культу ламий - или "немертвых",- пояснил монашек, - сама порода вампиров проникла в Европу из Индии, первоначально, они появились в Италии, в древнем Риме, где вампиризм стал принадлежностью культа богини Геры, жены Зевса. Во времена средневековья, разгула Инквизиции и апогея охоты на ведьм многие представители этой расы были уничтожены. Однако сейчас они снова поднимают голову, - лицо монашка совсем не выражало сокрушения по этому поводу. - Черный принц - это своеобразный король вампиров, которого выбирают один раз в сотню лет. Считается, что кандидата на этот пост выбирает общее собрание старейшин, однако, фактически, Черного Принца назначает сам сатана. Черный Принц обладает неограниченной властью в среде ламий, имеет решающий голос на Трибунале Вампиров, окружен роскошью и почетом со стороны собратьев. Кроме рядовых вампиров и Черного Принца существуют Темные Демоны. Считается, что они бессмертны, и человеку убить их нельзя никак. Темные демоны, по преданию, живут несколько тысяч лет, в них превратились архангелы, которых вместе с сатаной Господь низвергнул в ад, - монашек умолк, - если бы мне можно было поговорить с вашей крестницей, матушка, - продолжил он - то, вероятнее всего, я нашел бы способ навсегда оградить ее от посягательств вампира.
- Конечно, конечно, вы поговорите с ней, дорогой! - поспешил прервать эту мудреную речь аббат. - Но, вне сомнения, дьявольский замок - вот источник заразы, и его необходимо бы окропить!
- Вам не зачем с этим торопиться, отче, - парировал Ван Хельсинг, - голову даю на отсечение, что Дракулы сейчас нет в замке. Позвольте вам напомнить, какая сегодня неделя и какой день?
- Какой такой день?! - оскорбился аббат, - день, батюшка, постный - четверг ноне. А что неделя - обычная, нет никаких христианских праздников!
- Эта неделя - тринадцатая, ваше преосвященство, со дня Крещения Господня! Завтра - пятница, - объяснил ученый юноша, - а на тринадцатую пятницу каждого года в одной из столиц мира празднуется ежегодный великий бал вампиров. Скорее всего, Дракула давно уже там!
- Да и число завтра - тринадцатое… - проговорила Клементия, суеверно перекрестившись.
- Тринадцатое число выпадает на тринадцатую пятницу один раз в сто лет, - авторитетно уверил монашек, - значит, завтра в полночь будет объявлен новый Черный Принц Вампиров. Нет… уверяю вас, Дракулы никак не может быть в замке.
- Ну, так где же он?! - в отчаянии вскричала настоятельница, - где нам его найти?
Монашек пожал тощими плечами.
- Кто его знает, матушка, - лениво ответил он, - может, в Копенгагене, в Вене, в Константинополе, в Москве, в Берлине, в Лондоне, в Праге… а, может, и у нас под боком - в Париже. Этого я никак не могу знать. Да и в любом случае… - монашек прищурился, - нам его не сыскать. Да и не надо! - успокоил он собравшихся, - девицу вашу мы и так спасем, а если его Черным Принцем выберут, так он вовсе сюда не вернется. Погодим пока!
- Хорошо, - согласилась настоятельница, - давайте поступим так, как вы советуете, - она вспомнила об обязанностях радушной хозяйки, - прошу вас, ваше преосвященство, пройдемте в трапезную, а после я сопровожу вас на отдых после долгого пути.
Аббат улыбнулся.
- Извольте, матушка, - ответил он, - только мне с разрешения святейшего папы дозволено в постные дни скоромное есть. Желудок, вы знаете, пошаливает, зачасто метеоризмом страдаю, рвотой и несварением.
Матушка зарделась.
- Ключница наша, мать Варвара, может вашей беде помочь, - отозвалась она, - отвар из кореньев варит - всякая хворь мигом сходит. Вы посоветуйтесь с ней на досуге.
- С превеликим удовольствием, - произнес аббат, который, как всякий истинный ипохондрик обожал поглощать различные лекарства и снадобья.
- Только прежде, - влез Ван Хельсинг, - давайте все же к вашей крестнице, матушка, зайдем.
- Конечно, конечно, - спохватилась настоятельница, - да она тут, в соседней комнате, бедняжка. Поди, спит еще!
Однако когда маленькая процессия вошла в комнату Марии, то настоятельница с удивлением обнаружила, что та совершенно пуста.

- 15 -

В следующие два часа все монахини обители тщательно и безуспешно искали беглянку. Как ни странно, Марии не было ни в храме, ни в тихом монастырском дворике, ни в трапезной, ни в молельне. Девушка не пряталась в погребе, не дремала над книжкой в библиотеке, не вышивала вместе с другими послушницами в светлой и веселой работной комнате… Ее не было нигде, и сколько бы монашки не суетились, не звали и не выспрашивали, все было без толку.
Только два человека не принимали участия в шумных и бестолковых поисках - хитрая и хромоногая инокиня Варвара и приезжий юный монашек. Первая слишком хорошо знала, где находиться в эту минуту потерянная девица, а второй заранее предвидел, что подобные поиски будут обречены на неудачу. Ван Хельсинг стоял, задумавшись, в пустой комнате Марии, и осторожно ворошил одежду, сложенную девушкой в изголовье кровати.
- Слышь, внучок, - услыхал он за спиной тихий елейный шепоток, - Знаешь, где девку-то отыскать?
Ван Хельсинг обернулся и заметил сестру ключницу, прислонившуюся к косяку тяжелой входной двери.
- Я полагаю, она уехала вслед за Дракулой, - серьезно ответил послушник, - к сожалению, я опоздал.
Монашенка захихикала.
- Да уж, - вздохнула она, - припозднился ты, внучек. Да ты не горюй! - утешила она, - в раз догонишь. В Париж поскакала чертова девка, за полюбовником своим. Я видала. - Варвара снова усмехнулась. - В предместье Сен Дени, к полуразрушенной ратуше… к полуночи прискачет, - предала она бедняжку Марию. - Я тебе это говорю, алмаз ты мой небесный, потому как гляжу, ты - парень толковый, не то что аббат твой припадошный. Найди девку! - посоветовала ведьма, - грех большой она на себя берет. Да и мне, убогонькой, в мои лета не сладко двум господам служить - и Господу, и маммоне. Одному послужила, пора и другому угодить. Оно мне и на небесах, и в пекле зачтется.
Монашек смерил Варвару оценивающим взглядом.
- Мудра ты, я погляжу, божья старушка, - съязвил он. - Так, говоришь, в Париже, значит…
- Туда, туда, - взмахнула черными рукавами монашка, точно гигантская ворона - крыльями, - в христианнейшую столицу христианнейшего королевства слетелись вороны. Совсем стыд и срам потеряли, нехристи, гады ползучие, своею подлой шайкой лице древнего града уродовать. Ты туда скачи, внучок мой разлюбезный! Может кого из тех, кто на этом свете поперек Божьего закона, зажился, к рогатому в пекло отправишь. Мушкетишко свой заряди серебром, да запрягай коней, рыцарь святого воинства, Инквизиции потомок славный!
- Что же… - помедлил с ответом монашек, - можно и поехать, хоть тебя, старушка лукавая, грех слушать. Ты мне вот что скажи - не напрасны ли будут хлопоты? Могу ли я еще спасти эту девушку?
- А от чего бы и не спасти, внучок? - монашенка хохотнула, - за косу схватишь да вытащишь! С Божеской помощью…
- Ладно, - взвесив все "за" и "против", согласился Ван Хельсинг, - чем еще поможешь, святая мать? - спросил он.
- А окромя молитвы, так и ничем, внучек ласковой, - пропела колдунья, - ежечасно троекратное аминь сотворю да лампадку затеплю пред образами - вот и все всемопомоществование… а какого еще ждать от увечной и убогой бабушки?
- Спасибо и на том. - ответил Ван Хельсинг.
Варвара заглянула глубоко в глаза ученому монашку.
- Только уж ты, внучек, - попросила она, - не выдавай меня, сироту, настоятельнице! Как погонит она меня от своих дверей - на паперти потом Бога буду молить! А то и на костер угожу… не выдашь?
- Не выдам, - пообещал он.
- Ну, дай тебе Бог здоровья, внучок желанный, - пожелала колдунья, - успеха всяческого, удач… не поминай лихом!
Тяжело опираясь на ведьминскую клюку, монахиня заковыляла по темному монастырскому коридору, направляясь к келье. Она ни разу не обернулась на своем пути, и самодовольно посмеивалась, когда ветер доносил до нее перекличку голосов, сбившихся с ног в поисках Марии духовных сестер.
Плотно затворив дверь, Варвара отбросила клюку и довольно бодрым шагом подошла к постели. Ее келья напоминала более берлогу лесной ведьмы, чем комнату христовой невесты. Вдоль стен висели сухие пучочки неизвестных трав, на столе чадила синим пламенем зажженная спиртовка. В тиглях, котлах, склянках и прозрачных бутылках коптились, пузырились, настаивались различные целебные (и не очень) снадобья. На столе небрежной стопкой валялись старые, потрепанные, темного содержания ведьминские трактаты.
Углы неряшливой, странной комнаты укрывал сырой непроглядный мрак.
Когда Варвара вошла, это мрак, покрывшись неясной рябью, заколебался, и из него соткался демон в плаще цвета ночи.
- Ты сделала все, о чем я тебя просил, ведьма? - поинтересовался он у молодой, раскосой, черноволосой женщины, которая стояла на том же месте, где секунду назад горбилась неопрятная, косоглазая, хромоногая монашка.
- В точности все исполнила, господин мой хороший! - отозвалась Варвара, расцветая в полнокровной, радостной белозубой улыбке, - все по вашему высочайшему слову.
- Ты думаешь, этот аббат может справиться с Дракулой? - спросил Уриэль, - у него хватит духу?
- Ему-то не справиться, старому олуху, - засмеялась женщина, - ему-то и с гусем не совладать! А внучок-то востер, даром что лопоухий! Внучку не сплоховать!
Демон довольно потер руки.
- Ты знаешь, Барбара, - сказал он, - что я не питаю неприязни к Дракуле. Но это не значит, что я позволю ему стоять на моем пути. Монсеньер продолжает считать, что Влад - наилучшая кандидатура на должность Черного Принца. Но Монсеньер не может не знать, что есть некто, кто может больше рвения проявить на этом посту. Скажи, Барбара, разве я не мудрей, не целеустремленней в служении Тьме, чем этот жалкий мальчишка? Разве я менее достоин? - демон вскинул голову. - Если этот несчастный глупец умрет, если он покроет свою голову позором, упав ноги презренной смертной женщины, перед лицом Монсеньера, то, наконец-то, после тысячи лет ожидания Черным Принцем стану я!
- Что же, - согласилась ведьма, - коли Монсьёру вожжа под хвост попала, этакого сосунка Черным принцем сделать, так стало быть, и поинтриговать не грех, сударь мой нежный! Я девку-то в Париж спровадила, и охотничков по ее следу пустила, а дальше - помогай нам Бог!
- Тьфу на тебя, лешачиха старая! - поморщившись при упоминании Бога, проговорил Уриэль, - оставь свои монашечьи замашки, невеста христова!
- Что поделать, сударик мой! - ласково пропела монахиня, - нелегко мне, многогрешной, двум осударям служить - и Господу, и маммоне. То одному не угодишь, то Другому не удостоишь. Так и бьюсь, сирота убогая!
И Варвара оглушительно рассмеялась.

- 16 -

Мария добралась до старой ратуши в предместье Сен Дени немного раньше полуночи. В начале двенадцатого, ничуть не усталый, и даже не запыхавшийся от длительной, безумной скачки, сатанинский конь Марии, остановился в сумерках у разбитого, пустынного крыльца. Дом стоял тихий и сонный, наполненный зловещей и какой-то недоброй тишиной. В окнах не мелькал затаенный свет. Из глубины комнат не доносилось ни голосов ранних гостей или утомленной прислуги, ни суеты, которая обычно предшествует шумному балу. Из не закрытых дверей пахло сыростью, могилой и склепом.
"Не обманула ли меня ключница?" - подумала Мария, и осторожно, усилием воли унимая тревожащую сердце дрожь, ступила во тьму.
Огромные, темные, забитые пыльным хламом залы брошенной ратуши были немы и пустынны. В растерянности Мария остановилась в подножия высокой, на половину порушенной лестницы, напряженно вглядываясь во мрак.
Ей показалось, что сквозь плотно прикрытые створки широких дверей, ведущих в покои второго этажа, пробивается нечеткий, красноватый, сумеречный свет.
Медленно, боясь оступиться, девушка поднялась.
И заглянула в комнату…

- 17 -

Зала заседаний совета Старейшин была оформлена наподобие амфитеатра, в центре которого возвышалась мрачная, подернутая темной парчой трибуна. Своды залы тонули во мраке, она едва-едва освещалась редкими, пылающими жаром факелами, отчего воздух в зале казался красноватым, точно насыщенным кровью. Влад сидел в кресле на западном склоне амфитеатра, закутанный в шелковый плащ с капюшоном - обычный наряд для такого рода собраний, и исподлобья оглядывал собравшихся.
На трибуне в алом кардинальском облачении выступал председатель. И от эмоциональной выразительности произносимой им жаркой речи, его красивая, каштановая бородка тряслась, как у мифического библейского козлища.
В сводах амфитеатра - прилежно, как студенты- философы на докладе ученого доцента, внимая насыщенному спичу председателя - сидели старейшины вампиров. Мужчины - с лицами юными и прекрасными, или облагороженные модной седой бородой, или бритые, наподобие римских цезарей, они одинаково кутались в темные плащи и загадочно улыбались. На дубовых столах перед ними лежали ровные, белые листки пергамента - бюллетени для голосования, для выбора Черного Принца Вампиров.
"Какой пошлый маскарад!" - размышлял Влад, и его красивое лицо невольно кривилось в презрительной усмешке, - "Какая жалкая мизансцена для того, что сейчас происходит! Любимец богов, Влад Эммануил Дракула, отказывается от всего, что ему дорого в жизни. Отказывается от самой жизни! Принимает терновый венец безбрачия, безумия, одиночества! Как они, должно быть, завидуют мне, в глубине своих мертвых сердец! Завидуют, ведь тщеславие - единственная страсть, которой они способны проникнуться. И выписывая мое имя на жалких огрызках пергамента, они подписывают мой смертный приговор, хотя каждый из них страстно жаждет оказаться на моем месте!"
- Братия! - вещал трибун, вздымая руки, словно призывая небеса в свидетели, - мы собрались здесь по величайшему поводу! Одну из нас суждено высоко вознестись над нами. Ему надлежит принять бразды правления нашим великим и могущественным народом. Он сейчас здесь, среди нас… тот, кого Монсеньер признал наиболее того достойным!
Взоры всех собравшихся вонзились в поникшую фигуру графа, словно тысяча клинков.
"Я скажу… когда все эти лакеи проголосуют, я выйду на трибуну и скажу… что благодарю за честь, конечно, но не нужна мне их чертова корона, она будет сотню лет жечь мне лоб! Сотню лет ее горячий обруч на моем лбу будет напоминать мне о жертве, которую я принес… я откажусь…" - Влад насмешливо улыбнулся и эту жалкую призрачную улыбку собравшиеся приняли за улыбку торжества, - "Я откажусь… не обманывай себя, презренный раб Сатаны! Не лги себе! Ты примешь все из рук того, кому ты продал сто лет назад свою душу - таковы условия договора!"
- Есть ли кто-нибудь? - громогласно произнес председатель, - кто по каким бы то ни было причинам, не желает участвовать в голосовании? Кто это и какова его причина?
"Мерзкие гадюки!" - шептал Дракула, - "Невежественные подхалимы! Ну, что есть среди вас хоть кто-нибудь, кто отважиться сказать то, что у него на уме?"
- Да, - произнес кто-то звучным голосом.
Председатель воззрился на ту сторону трибуны, из которой раздался голос.
- Кто ты и какова твоя причина? - недоуменно спросил он.
- Уриэль. Темный демон вампиров, - ответил Уриэль, гордо откинув капюшон со лба. - Я отказываюсь в участии, потому как могу быть обвинен в пристрастности. Один из кандидатов - мой крестник.
- Твоя причина убедительна, демон, - согласился оратор, - ты освобожден от голосования. Кто-то еще хочет высказаться?
Вампиры молчали.
"Спасибо тебе, Уриэль!" - вне себя от изумления думал Дракула, - "Я не знаю, какова твоя истинная причина, какая интрига убеждает тебя отказаться от голосования. Но как бы то ни было, я благодарен тебе! Я благодарен тебе за то зло, что ты мне причиняешь! Правильно сказал Плотник из Назарета: "Благодарите проклинающих вас и благословляйте ненавидящих вас!". Ибо то, что зло для тебя - для меня благо! Да поможет тебе Тьма завершить твой заговор против меня! Ибо больше ты не враг мне, ты мой друг…"
- Что же, - закончил председатель, - если желающих нет - мы приступим к голосованию. Процедура эта вам известна, поэтому прошу вас - братья! И пусть Тьма свидетельствует о нас!
И сотня рук написала на листках пергамента одно и тоже имя.
Граф Влад Эммануил Дракула.
"Я откажусь! Помоги мне, Боже! Ты, Который меня забыл, Который вычеркнул мое имя из списка живых и занес в великую книгу мертвых! Ты, к Которому я не взывал сотню лет! Ты, Которого я предал! Помоги мне, ибо больше мне некого просить!!!"
"Неужели же они выберут его?…"
"Господи! Помоги!!!"
"Неужели???…"
"Помоги!!!"
- Граф Влад Эммануил Дракула, - огласил трибун. И его благообразное лицо выразило притворное удивление.
Граф поднялся.
"Я откажусь. И даже… не ради нее… Я откажусь, потому что мне противно участвовать в этом фарсе!"
"Он… неужели он?… Так вот в чем дело! Но почему они все голосуют за НЕГО?"
- Граф, - любезно, с нотками почтения и подобострастия в голосе, сказал оратор, - по решению Совета Старейшин вы выбраны Черным Принцем Вампиров на ближайшую сотню лет. Если у вас есть причина отказаться от этого звания, назовите ее!
"Мария", - подумал Влад. - "Мою причину зовут Мария".
- У вас есть такая причина, ваше сиятельство? - обратился к Владу мертвенно бледный, усталый вампир, откуда-то из Бельгии, и его белые, пустые глаза сверкнули завистью.
"У меня есть чертова дюжина причин, черт возьми!"
"Он откажется!!!"
- У вас есть такая причина, мессир? - спросил у него обаятельный юный паж из Южной Франции, с медлительным певучим акцентом в голосе.
"Есть! Я отказываюсь! Отказываюсь! Ликуй, Уриэль! Радуйтесь, мои милые, нежные, добродетельные друзья! Граф Дракула откажется от вашего несравненного предложения!"
- У вас есть такая причина, сын мой? - спросил седобородый, величественный старец из Скандинавии, и впервые Влад уловил почти человеческие, отеческие нотки в его голосе, - если она есть, назовите ее. Этого нечего стыдиться.
"Если я отказался от тебя, Мария, то тем паче я могу отказаться от роли жалкого шута, увенчанного короной и награжденного скипетром! Я откажусь!!!"
- У вас есть такая причина, Влад? - спросил Уриэль, и его блеклые голубые глаза заглянули Дракуле в душу.
- Нет. У меня нет таких причин, господа. Я согласен.
…Мария, наблюдавшая эту сцену из-за не притворенной двери, устало поникла.

-18-

Часы пробили полночь.
Бал - Великий Бал Вампиров - посвященный коронации новоизбранного Черного Принца, начался. Со стороны здание старой, полуразрушенной ратуши, на окраине парижского предместья Сен Дени, выглядело пустым и мертвым. Но внутри - в роскошных бальных залах, отделанных алым бархатом и золотой парчой, драгоценным белым мрамором и глубоким зеленоватым малахитом, фресками гениальнейших художников и прекраснейшими живыми цветами - горели тысячи свечей, оглушительно гремела музыка, подавали изысканейшие напитки и закуски, богато одетые дамы и кавалеры кружились в бесконечных вальсах, польках, кадрилях, полонезах, и словно снег падали разноцветные конфетти.
Хватит ли мне духу, описать божественную красоту этого торжественного и величественного собрания! Гости были великолепны. Сколько вкуса, изящества, кокетливой продуманности в нарядах дам! Сколько скромности, сдержанности, чувства собственного достоинства в одежде господ! Какие томные жесты, какие изысканные манеры… Реверансы, поклоны, медлительные взмахи вееров, обшитых бриллиантами… Возгласы, вздохи, сплетни, уколы, злословие, признания, кокетство, лесть… Ни дать, ни взять двор его величества короля!.. Да что там! У самого короля нет таких крупных бриллиантов, таких чистых сапфиров, таких красивых придворных, такого богатства, такой роскоши! Глядя на все это, никто бы и не подумал, что большинство из гостей - мертвы уже не первую сотню лет. Никто бы не подумал, что эти скромные, жеманные, опускающие глаза под чересчур смелыми взглядами, дамы - в свое время были замешаны на убийствах, проституции, содержании притонов, двурушничестве, сговоре с сатаной. Никто бы и не подумал, что кавалеры, раскланивающиеся в галантных поклонах, на самом деле - убийцы, мошенники, прелюбодеи, вампиры, сосущие кровь из живых людей. Нет! Все исполнено такой респектабельности, такой порядочности, честности, горделивости, красоты - что подобные лукавые мысли никогда бы не пришли в голову. Королева Маргарита Навварская - ослепительная красавица в сиянии громадных рубинов - одета в красное. Она всегда в красном - потому что в глубоких карманах своего бархатного платья носит сердца своих бывших возлюбленных. Нерон прижимает к груди золотую лиру - он не расстается с лирой, потому что он великий поэт - когда-то он повелел сжечь Рим, чтобы дать пищу своему гениальному вдохновению и написать стихи о пожаре родного крова. Красивый, бледный молодой человек в голубом камзоле - рада представить, Иуда Искариот. Здоровенный весельчак с клокастой рыжей бородой - будьте знакомы - Калигула. Герцог де Гиз ослепителен в черном муаре. А Екатерина Медичи все еще в трауре - толи по убитому по ее приказу мужу, то ли по отравленному ею же сыну. Граф Левенвольде, отравитель, красавец хоть куда - и не скажешь, что в свое время умер от проказы. Какое великолепное, изысканное общество!
Как плачут скрипки - словно молодые волчата воют на луну! Как вздыхает клавесин! Как торжественно играют трубы! Какой чудесный бал!
Вуали… перья… веера… поклоны… улыбки… снова поклоны…
Влад Дракула стоял в уединенной нише, одетый в черный бархат, расшитый алым галуном. Его темные глаза презрительно мерили залу, изредка даря кого-либо из гостей особенно холодным взглядом. В толпе гостей уже судачили о беспримерном высокомерии и ледяной холодности нового Черного Принца. Однако это не мешало всем собравшимся относиться к графу с небывалой любезностью и истинно рабским подобострастием. Поминутно отвечая на поклоны натянутыми улыбками, на изящные реверансы - галантными поклонами, на нежные взоры - небрежными кивками, на витиеватые комплименты - могильным молчанием, граф завоевал всеобщее уважение и симпатию. Воистину, многие из этих лакейских душ тем более любили Черного Принца, чем более он их ненавидел и презирал.
Мысли графа были такие же, как его камзол - черные, с кровавыми прожилками…
Это был миг его триумфа! Мгновение его торжества. Все, о чем только может мечтать вампир - такое же мыслящее и живое существо, как и любой человек - для него сбылось. Богатство, почести, власть, слава… Когда-то, в другой жизни, когда человеческое сердце еще неистово билось в его могучей груди, он бесплотно мечтал об этом. Короли, герцоги, цари, гордые королевы - все склонили головы перед ним. Его чело увенчала корона. Какой боли, каких стараний, каких ужасных усилий стоит многим достижение того положения, которое нынче ночью в мгновение ока достиг Влад. Сколько тщеславных желаний осталось разбито… сколько смертоносных разочарований было нанесено… сколько горделивого самолюбия ущемилось в угоду… В угоду чему? Тому, чтобы Влад Дракула стал еще более несчастным, чем он был до это этого?…
"Я постигаю твой замысел, Сатана!" - думал Влад, наблюдая за шевелением мишуры в роскошной зале, - "Ты - волшебник, исполняющий наши желания! Ты - чудесный маг, способный воплотить наши мечты! В томлении, сжигаемые жаром желаний мы устремляемся к тебе! Мы придумываем собственные условия для счастья, мы изобретаем себе мечты - и ты превращаешь их в реальность! Воистину - ты - великий кудесник и маг!"
Влад горестно усмехнулся, и проходившая мимо герцогиня, приняв его усмешку на свой счет, нервно поправила мятое платье.
"Дуракам это кажется чудом - исполнение несбыточной мечты! Но я тебя понял! Ты воплощаешь наши желания - чтобы мы почувствовали их тщету. Нет ничего, что было бы мне недоступно, а потому и нет ничего, что было бы мне дорого, было бы мне желанно, ничего, что не иссушало бы мою душу, что горело бы в моем сердце, словно звезда полуночи. Ты исполнил мое желание - и больше мне нечего желать. И не для чего жить, но я жив, и жизнь моя будет вечной. А если я вдруг чего-либо захочу, то в безграничной милости своей, ты мне это дашь - чтобы я опять насладился этой гробовой пустотой в собственной душе, мертвенной радостью воплощенных мечтаний в сердце."
"Мария! Мария! Мне суждено страдать без тебя, но как сладостны мне эти страдания! Как греет сердце жгучая боль! Она говорит мне, что я все еще жив, что я способен желать! Уриэль прав - проклятым не стоит любить! Иначе - как сбудется их вечное проклятие? Как лишить меня света, если я ношу свет в своем сердце, и в самом мрачном и темном подземелье князя Тьмы, мой свет будет слепить меня, как тысяча факелов? Как отнять у меня любовь, когда моя любовь - это я, такая же принадлежность моя, как рука, голова или сердце… или душа? Как сказал Плотник из Назарета - "Тому, кто хоть единожды вкусил радость Божию - нет царства Тьмы." И мне - пусть я проклят, пусть я отнят от Божьей длани, пусть я предназначен адским мукам и изгнанию - тоже нет Царства Тьмы! Я не ангел, я - демон, вампир, я - бес, но для меня нет ада, потому что я… люблю!"
Я спасен!
Казалось, эта мысль утешила, обрадовала графа, он воспрял духом, и почти с симпатией посмотрел на подошедшую Геллу.
- Поздравляю вас, мессир, - сказала Гелла, вновь подавая Владу роскошный кубок, который на этот раз был наполнен не кровью, а всего лишь выдержанным токайским вином. - С этой удачей!
- Не надо, Гелла, ты же знаешь, что я этого не хотел.
- За то многие хотели бы, мессир…
- Это проблемы многих, - улыбнулся Дракула, - наша жизнь сильно изменится теперь, Гелла. Ты была со мной, когда я был несчастным изгнанником, останешься ли сейчас, когда я - признанный повелитель и король?
- Я никогда вас не покину, мессир, - ответила девушка, - сотня лет пройдет быстро…
- Но она изменит нас, Гелла.
- Подобные нам никогда не меняются.
Дракула рассмеялся.
- Я забыл, что ты старше меня, дорогая, - заметил он, - сколько тебе лет?
- В этом году будет триста, мессир, - спокойно констатировала ведьма.
- Почтенный возраст для такой юной девушки, как ты… - Влад снова улыбнулся, - и ты… не устала от всего этого, Гелла? Тебя не тревожит, что времена проходят, а мы не меняемся? Что мы навек преданы нашему роскошному постоянству?
- Я думаю, что ничего другого и нет, мессир. - вздохнула девушка, - это - единственное, что возможно… и это не так плохо…
- Быть может, быть может… - продолжил граф. - А что дальше, Гелла?
Но Гелла, казалось, не была расположена к философским откровениям и печальным разговорам.
- Дальше будет ужин, мессир, - весело ответила она, - вы будете сидеть рядом со мной, Анриеттой и Анжеликой… дамы разыграли места рядом с вами за столом в фанты! Наверное, позднее вам надо будет обзавестись фавориткой и экзотическими вкусами, чтобы давать пищу для сплетен. Вам предстоит много путешествовать, мессир, участвовать во всех увеселениях… Вам это понравиться, после одинокого заточения в замке.
- Не знаю. - Влад неуверенно улыбнулся. - Но я попробую.
- Однако зовут к столу, мессир. Пройдемте! Позвольте мне взять вас под руку.
Толпа, гурьбой дефилирующая по бальной зале, расступилась, давая дорогу Черному Принцу и его рыжеволосой спутнице. Прекрасная Гелла в пышном платье из золотой парчи, с изумрудами в огненных волосах, дарила кавалеров ослепительной улыбкой. Черный Принц наделял своих поданных задумчивым взглядом. Вслед за ними все собравшиеся - парами - отправились к роскошно сервированному столу.
Вино сделало графа отстраненным и печальным. Три красавицы - белокурая Анжелика, рыжеволосая Гелла и Анриетта, обладательница целой гривы роскошнейших черных волос - окружили его почтительным вниманием. Они подавали ему чащи с виной и пуншем с таким лукавым видом, словно эти чащи были полны ядом до краев. Они заботливо следили, чтобы его тарелка не оставалась пустой, но так как граф ничего не ел, то золотое блюдо перед ним наполнилось самой разнообразной едой. Самые лакомые кусочки соблазнительные красавицы пытались всунуть Дракуле прямо в рот из своих тоненьких нежных пальчиков. Когда кто-либо из гостей провозглашал шумный тост, барышни хихикали, словно школьницы на уроке естествознания. Анриетта опустила корсаж почти до самой талии, и ее округлая белая грудь, казалось, вот - вот вывалиться наружу. Гелла распустила рыжие космы. А светловолосая Анжелика положила руку графу на плечо, и совершенно не собиралась ее оттуда снимать.
Взрывы смеха, звон бокалов, приглушенный шепот, поминутные хлопки пробок от раскупоривания бутылок шампанского, чьи то пьяные откровения, сетования и плач заглушали - и музыку оркестра, и звуки ночи, доносящиеся из открытых окон. Граф ничего не слышал из-за этого шума, ничего не видел - из-за заполонивших все женских тел, ничего не чувствовал - от коньяка и усталости. Пир продолжался, угрожая перерасти в оргию - оргию, шабаш, торжество сил зла.
Но вдруг…
Пиршественную залу как шпага разрезала тишина. Умолка, споткнувшись на полу такте удалая, безумная музыка. Стихли споры и тосты, и разговоры, и шепотки. Дрогнуло пламя свечей в золотых подсвечниках. Счастливая улыбка сползла с лица Геллы.
Прозревшие глаза Влада уперлись в разукрашенную позолотою, закрытую, двухстворчатую дверь.
Ее створки разошлись.
На пороге показалась Мария в своем белом, шелковом, словно подвенечном платье.
Мария - бледная и отчаянная - с безумно бьющимся сердцем, с живой, алой кровью, стучавшей в висках, с решимостью и любовью во взоре.
Все уставились на нее - удивленные, ошеломленные, как смертная - презренная, смертная женщина! - осмелилась вторгнуться на их территорию, явиться на их торжество!
Все замерли, готовые молниеносно вскочить со своего места, чтобы разорвать эту сумасшедшую на тысячу мелких кусков.
В тишине с потолка падали и кружились конфетти, точно снег, оседая на камзолах и обнаженных плечах, путаясь в прическах и попадая в тарелки, в хрустальные бокалы, наполненные кровью и вином.
Влад встал, оттолкнув замерших в изумлении женщин.
Стук его шагов разнесся по зале, словно чеканный набат.
Он подошел к девушке, схватил ее за локоть и с силой вытолкнул назад, на лестницу, в коридор.
И вышел, с грохотом захлопнув за собой двери.

- 19 -

В предместье Сен Дени на всех парах въезжала громоздкая дорожная карета с покосившейся правой осью. Пегие лошади были все в мыле от бешеной скачки. Пассажиров так трясло на ухабах, что им казалось, их тела сплошь покрылись синяками. Экипированные двумя мушкетами, заряженными серебром, огромным распятием из дерева омелы и святой водой, налитой в пузатую коньячную флягу, охотники за вампирами достигали цели своего пути.
"Только бы не опоздать!" - думала благочестивая мать Каталина, перебирая янтарные четки.
"Только бы не опоздать!" - молилась сестра Клементия, прижимая пухлые руки к груди.
"Только бы не опоздать!" - надеялся Ван Хельсинг, проверяя, насколько надежно заряжен его мушкет.
"Понесла же нас нелегкая!" - мысленно ругался аббат Валенсиа, смежая веки, и напрасно призывая сон, который бежал его, испуганный ошалелой скачкой.
Громоздкая дорожная карета с покосившейся правой осью на всех парах въезжала в парижское предместье Сен Дени…

- 20 -

Положи меня, как печать - на сердце своё,
Как перстень - на руку свою,
Ибо крепка, как смерть - любовь моя,
Люта, как преисподняя - ревность моя,
Стрелы ее - стрелы огненные.
"Песнь Песней", стих 6, глава какая-то там.

Граф с грохотом захлопнул за собой тяжелою дверь.
От толчка Дракулы Мария упала, и сейчас сидела на полу, глядя на возлюбленного - удивленно, испуганно, влюблено, недоумевающе. Ее черные волосы рассыпались по плечам, покрывая их как расшитый серебром погребальный саван. Глаза горели, бедняжка не имела сил подняться на ноги. Однако, ни ее печальный взгляд, ни ангельская красота не поколебали решимости Дракулы. Взбешенный тем, что его отчаянная жертва оказалась тщетной, он гневно смотрел на Марию - с верху вниз, не делал попыток поднять ее с пыльного пола, не говорил ни слова одобрения, и в его взоре не было ни намека на нежность.
- Зачем, - медленно, с расстановкой цедя слова, спросил он, - зачем ты сюда явилась?
- Влад… - пролепетала растерянная девушка.
- Зачем, черт побери, ты явилась сюда!? - повторил граф, метая из угольно черных глаз огненные молнии. - Зачем, женщина? Я не звал тебя за собой!
- Но, Влад… - с ласковым упреком произнесла Мария, - я только хотела…
Влад подал девушке руку, и грубым рывком оторвал ее от пола. Его яростные глаза оказались прямо напротив ее испуганных, прекрасных глаз.
- Чего ты хотела, женщина?! - закричал он ей в лицо, - стать такой же проклятой, как и я? Чего тебе от меня нужно!!! Убирайся вон отсюда! Живо! Беги, черт тебя раздери, беги прочь! Беги к таким же, как ты, пустоголовым святошам! Немедленно! Живо! В монастырь!
Слабые ручки Марии попытались охватить графа за край рукава, однако он стряхнул их небрежным и нервным жестом, словно от отвращения. Его передернуло.
- С чего ты взяла, что я хотел бы видеть тебя? - бесновался он, - Что мне что-то от тебя надо?! Ты, может, думаешь, я люблю тебя?! Да я тебя ненавижу! Ненавижу, слышишь ты, презренная смертная?! Убирайся прочь - к своим молитвенникам, постам, иконам, монашенкам! Отправляйся к Плотнику из Назарета - Он любит тебя, а я… ненавижу! Ненавижу!! Ненавижу!!!
Графа била дрожь - от бешенства, от ярости, от нежности, от любви. От того, что в его груди что-то горело и обрывалось, стучало сумасшедшее сердце, кровь застилала глаза, шумело в ушах, подгибались ноги. Ему хотелось обнять Марию, ему хотелось ее убить, ему хотелось умереть - немедленно, быстро, теперь же.
- Нет, - прошептала девушка, - это ложь! Я пришла к тебе. Я хочу стать такой же, как ты. Ради тебя я готова принести жертву. Я готова искупить ее. Я хочу быть твоей.
Дракула схватил ее за плечи, и впился взглядом в ее глаза.
- Этого не будет, слышишь! - то ли прошептал, толи прокричал он, - Не будет этого! Я этого не допущу! Что ты, вообще, обо мне знаешь? Что ты знаешь обо мне, чтобы меня любить?! Что ты знаешь о любви, жалкое, слабовольное создание, смертная женщина? Уходи отсюда - иначе тебя убьют! Иначе я сам убью тебя!
Он снова отбросил девушку от себя.
На глаза Марии навернулись слезы - от обиды, от отчаяния, от любви.
- Но как же? Как? - плакала она, - Ведь ты говорил мне, что любишь меня! Ради тебя я продала свою душу дьяволу, ради тебя я поступилась всем… что было мне дорого, что было мне свято! Ради тебя я была готова спуститься в преисподнюю, пойти в услужение сатане, подняться на костер! Ты испепелил мое сердце, выпил душу, и теперь… теперь гонишь меня от своего порога! Ненавидишь меня???
Два взгляда скрестились, как два клинка. Казалось, воздух сейчас затрещит от напряжения, и по нему пробегут иссиня бледные разряды молний.
- Что мне до твоей души, женщина? - в последнем припадке ярости вскричал Влад, - Что МНЕ до твоей любви!? Уходи отсюда, пожалуйста! Заклинаю тебя Христом, уходи!!!
- Но… почему?!
- Я не принимаю твоей жертвы, - холодно ответил граф. - Не принимаю твоей жертвы. Если я и впрямь люблю тебя, значит, я пойду против твоих желаний и против… своих! Ты не будешь проклятой, Мария! Ты не знаешь, что это такое! Ты не предназначена для этого! Твой удел - свет, свет и любовь, твоя душа принадлежит Богу. Иди, - Влад указал на выход из страшной полуразрушенной ратуши, - иди туда! Там вскоре встанет заря, выпадет роса, цветы подымут головки навстречу солнцу. Там - твоя судьба, твоя дорога! Прости меня! Вычеркни меня из своего сердца - я знаю, это трудно… я сам этого сделать не могу! - Влад печально улыбнулся. - Но я стараюсь. Старайся и ты, моя Мария! Довольно безумств, довольно бесплодных жертв, любимая, довольно игр на грани света и теней! Уходи! Прости меня! Пожалуйста, Мария, уходи!!!
Мария стояла на перепутье. Напряженно, глубоко вглядываясь в лицо своего возлюбленного.
- Нет, - молвила она. - Я не уйду. Без тебя в солнечном свете для меня нет тепла. Без тебя в цветах для меня нет ни красоты, ни аромата. Я останусь с тобой, и погибну, если на то будет твоя воля.
Девушка склонила прелестную голову. Растроганный граф молчал.
- Что же… - сказал он мертвым, безжизненным тоном. - Я пытался отговорить тебя от этого. Я противился тебе, сколько мог. Ты чересчур упорна на своем пути, Мария. Ты дьявольски упряма и своевольна. Ты стала бы мне достойной подругой. Хладнокровной графиней Дракула. И эти жалкие черви, за дверью, - кланялись и пресмыкались бы перед тобой. - Влад мечтательно улыбнулся. - Что же… ты станешь проклятой, Мария, раз ты так стремишься к этому. Станешь, - он нежно заглянул девушке в лицо. - Станешь, - повторил граф. - Если сможешь. - добавил он, и в мгновение ока, прежде, чем Мария смогла ответить хоть слово, прежде, чем девушка успела перевести дыхание, скрылся за широкой, украшенной позолотой дверью.
Дверь захлопнулась с грохотом, подобным грому.
Семь печатей, появившиеся сами по себе неизвестно откуда, крепко запечатали эту дверь, отделяющую мир живых от мира проклятых.
- О, нет! - выдохнула девушка, - Нет, Влад!!!
Она звала его. Она билась об эту страшную дверь кулаками, локтями, прижималась к ней головой. Дверь ни на миллиметр не поддавалась. Она грозила. Она проклинала. Плакала, ругалась, обвиняла, молила, падала на колени, просила, молилась поочередно - то Господу, то сатане. Она исцарапала руки в кровь, пытаясь содрать вечные семь печатей. Дверь не приоткрылась ни на щелочку. Из-за нее ни донеслось ни звука - ни вздоха, ни стона, ни смеха, ни шепота.
- Нет! Нет, Влад! - шептала девушка, согревая холодные своды двери губами, обдавая горячим дыханием, - нет! Ты не можешь уйти! Ты не можешь отказаться от меня! Вернись! Вернись, черт бы тебя побрал! Слышишь!? ВЕРНИСЬ!!!
Снова и снова девушка пихала тяжелую дверь, тянула ее на себя, срывала голос в монотонных, однообразных, бесконечных повторениях - Влад, ВЛАД, Влад!! Влад… ВЛАД! Влад!!! ВЛААААД! Эхо шептало, множило, передразнивало это имя, и казалось, тысяча женщин на все лады - кричат, шепчут, лепечут, умоляют, зовут графа Дракулу.
- Пожалуйста, - на последнем издыхании плакала Мария, - пожалуйста, кто - нибудь! - она уже не знала, кого ей просить, - кто - нибудь, пожалуйста, помогите мне!
- Пожалуйста… пожалуйста… помогите мне! Пожалуйста... кто-нибудь … помогите, пожалуйста! Помогите, пожалуйста… помогите, помогите, помогите мне!!
- Кто - нибудь… может… помочь мне?…
- Я помогу тебе, - ответил ей тихий голос из темноты.
Мария обернулась. Позади нее в сиянии золотой парчи, огненных волос и изумрудов, стояла Гелла, величественная и прекрасная, точно сама любовь.

- 21 -

- Я помогу тебе, - сказала Гелла.
Я помогу тебе стать проклятой, несчастная женщина. Я сделаю то, чего не посмел сделать он. Я сделаю это, потому что ты отняла у меня сердце, которое должно было принадлежать мне. Я помогу тебе, потому что это неправда - то, что сказал Уриэль. Неправда, что вампиры не умеют любить. Они умеют любить. Умеют любить и ненавидеть, ненавидеть и ревновать. Любовь в страхе избегает смерти, и потому смерть с такой страстью стремиться к любви!
- Я помогу тебе, - сказала Гелла.
Мария смотрела на нее испуганными, полупьяными от горя глазами.
- Кто ты? - прошептала она.
- Та, кого ты звала. Та, которая может помочь тебе. - ласково ответила Гелла. - Не бойся. Это не так больно. И совсем недолго. Зато потом ты сможешь войти в эту дверь. - Гелла нежно улыбнулась, призывно, соблазнительно, заговорчески, - ты сможешь быть с ним. Всегда. Вечно. Во веки веков.
- Кто ты? - переспросила Мария.
- Я - твой друг.
- Ты сможешь помочь мне?
- Я за этим пришла.
- Почему ты помогаешь мне?
- Это имеет значение?
Гелла смерила Марию испытующим взглядом. Где-то на самом дне этого лукавого, зеленого, ведьминского взгляда, таилась издевка, хорошо скрываемое презрение, плотно завуалированная ненависть, расчетливая ревность. Но Мария не заметила этого.
- Без него мне ничто не имеет значения. - просто ответила Мария.
Гелла подошла к ней. На шее Марии быстро - быстро билась тоненькая, голубая венка, трепетала, словно кролик, попавшийся в силок. Сердце девушки отдавалось частыми, глухими ударами, словно предчувствуя, что отсчитывает свои последние толчки. Все мысли выветрились из ее головы. Изумрудные, фосфорефицирующие в темноте глаза ведьмы затягивали ее в себя, точно в глубокий болотный омут. Дыхание Марии прерывалось, лопалось, воздух наполнял легкие с какой-то странной, острой, словно режущей болью.
Гелла подошла вплотную. Каждой клеточкой тела Мария ощутила исходящий от нее могильный холод. И руки, положенные ей на плечи, оказались холодными, как лед.
- Дай я тебя поцелую, - попросила Гелла. И ее страшные, белые клыки сомкнулись на беззащитной шее Марии… в том месте, где трепетала тоненькая голубая венка.

- 22 -

Белое, словно подвенечное платье Марии было закапано кровью. Укрывшись волной угольно-черных, блестящих волос девушка сидела на пыльных ступенях лестницы, ощущая лишь холод - холод повсюду.
Ее сердце остановилось. Тело налилось легкостью, силой, полнотой, словно тысячи маленьких пузырьков, какие бывают в содовой воде, бурлили в ее крови. Сознание Марии прояснилось. Никогда еще с такой четкостью не слышала она шумов ночи. Она слышала, как в пяти кварталах от страшной ратуши, бьет в колотушку ночной патруль; как где-то колесит по тесным кривым улочкам припозднившаяся карета; слышала, как ухает филин на крыше здания, как шуршат мыши в подвале. Она не прислушивалась к этим звукам, просто ее ум - где-то на задворках сознания - непроизвольно замечал это. И других мыслей не было в ее пустой голове.
И еще одно чувство угнетало и тревожило ее. Что-то поднималось из глубины ее изменившегося естества, что-то страшное, волнующее, неприятное и сладостное одновременно. Девушка боялась отдать себе отчет в том, что это был голод. Вечный, непрекращающийся, проклятый голод вампира.
Жажда крови…

-23-

Пегие лошади встали. Правая коренная пала прямо в упряжи, пала, чтобы больше никогда не подняться. Путешественники выбрались из разбитой кареты.
- Туда! - указал Ван Хельсинг на покосившееся здание старой ратуши. - Поторопитесь, сестры!
Беспроглядная ночь сгустилась над землей. Был самый страшный ее час - час между волком и собакой - между тремя и четырьмя часами ночи. Час, когда умирает наибольшее количество человек. Час, когда перед рассветом, Тьма набирает свою наибольшую силу и власть. Охотники за вампирами достигли цели своего пути.
Прижимая к груди мушкет, Ван Хельсинг ворвался в здание. За ним, путаясь в подолах монашеских сутан, туда вошли Каталина и Клементия. Замыкал процессию ошалелый от бессонной ночи и бешеной скачки, долгожданный аббат Валенсиа.
На лестнице, освещаемой двумя факелами, чадящими около запечатанной высокой двери, сидела девушка в белом, закапанном кровью платье. Настоятельница мгновенно узнала ее.
- Мария! - вскричала она, бросившись к крестнице, откинув с ее лба запутанные темные кудри, и открыв мертвенно бледное, усталое лицо, - Мария!
- Матушка настоятельница… - Мария попыталась улыбнуться, - матушка…
- Что с тобой, дитя, ты вся в крови… - Каталина жестом попросила Ван Хельсинга подойти к девушке, - Что случилось с тобой?!
- Простите меня, матушка, простите меня… - едва слышно шептала Мария, пытаясь поцеловать руки монахини, оттирающей кровь и пот с ее холодного, покрытого испариной лба, - простите меня…
- Не за что, не за что, - ласково отвечала настоятельница, глядя девушку по голове, - мы уже здесь… с нами аббат Валенсиа, и его помощник… мы спасем тебя!
- Поздно… поздно… - отозвалась девушка, - спасибо вам, матушка… уезжайте… дайте мне умереть!
- Да что с тобой, дитя! - вновь воскликнула монахиня. - Почему у тебя кровь?
- Не спрашивайте, матушка, - сказала Мария, - не спрашивайте! Спасибо вам за доброту, уезжайте!
- Но что случилось? - удивилась Каталина. - Что с тобой произошло?
- Что произошло? - Мария криво усмехнулась, и в ее глазах впервые промелькнуло что-то бесовское, что-то сатанинское, ведьминское, что-то от нечистой силы. - То от чего, вы пытались меня уберечь, матушка… самое страшное… я погубила свою душу…
- Но как же?! - всплеснула руками настоятельница, - как же так, дитя?
- Я стала вампиром, настоятельница! - с нервным смешком ответила девушка, - я погубила свою душу! - почти выкрикнула она.
- Вампиром!! - Каталина непроизвольно отшатнулась.
- Вампиром! - вскричала Клементия, суеверно перекрестившись.
- Вампиром! - недоверчиво и ехидно произнес аббат Валенсиа.
- Вампиром?! - переспросил Ван Хельсинг, странно засуетившись, - Когда? Давно? Как же это… как же? Нет, не помню… придется вернуться в карету… Матушка! - воскликнул он, - ничего не предпринимайте! Подождите! Я мигом вернусь! Только не предпринимайте ничего!
Что-то бормоча себе под нос, взмахивая рукавами, юркий монашек быстро побежал к выходу, оставив своих спутников наедине с Марией. Все трое хранили изумленное молчание.
- Мария… - начала было мать настоятельница, обращаясь к девушке, - как ты могла, Мария?
В холодной крови Марии забурлила дикая, дьявольская ярость. Она вскочила на ноги - восхитительная и ужасающая в своем нечеловеческом гневе.
- Как я могла, матушка! - глухим голосом произнесла она. - Как я могла?! Да что вы знаете-то обо мне, досточтимая мать? - она презрительно усмехнулась, - разве вы можете меня понять, вы, которая никогда никого не любила, которая всегда жила, подчиняясь рассудку, а не чувству, в жилах которой течет холодная, жидкая рыбья кровь!? Мне не нужна ваша помощь! Не нужен ваш суд! Убирайтесь, убирайтесь отсюда, жалкие смертные!
Сестра Каталина опешила от неожиданности.
Мария была похожа на ведьму. Ее растрепанные, черные волосы точно стояли дыбом, как у норовистой, необъезженной кобылы, в глазах появилось колдовское ведьминское косоглазие, лицо словно бы неузнаваемо изменилось - прелестные, девичьи, женственные черты стали грубей и жесточе.
Мария расхохоталась.
- Я теперь изменилась, не правда ли, матушка? - лукаво спросила она, - Я теперь совсем другая! Мои руки налились силой, моя душа сбросила с себя оковы, наложенные на нее вашими пустыми заповедями! Мне под силу завоевать весь мир! И скоро мой возлюбленный пустит меня в свой чертог! - Мария мечтательно улыбнулась. - Что мне теперь ваш монастырь, матушка настоятельница? Что мне - ваши молитвы, бдения, земные поклоны, сутаны, посты - угрюмая, одинокая, отвратительная жизнь, печальная, безнадежная, неотвратимая старость?! Я не пойду за вами! Тьма приняла меня! Тьма меня поглотила! Ave, Satana!!
- Что ты говоришь, Мария, помилуй тебя Бог? - ласково произнесла чрезвычайно скандализированная мать настоятельница. - От тебя ли я это слышу?!
- От меня, матушка! - храбро ответила Мария, - благодарю вас за доброту и ласку, но сейчас - заклинаю вас - отправляйтесь восвояси! А то - неровен час: я убью вас, коли вы станите на моем пути!
- Мария, опомнись! - вставила свое слово сестра Клементия, - опомнись! Это все дьявольское наваждение! Очнись, Мария! Ради Христа, очнись!
В душе Марии, во всем ее теле происходила борьба. Лицо ее то бледнело, то наливалось краской, глаза то полыхали пламенем, то потухали. Казалось, где-то далеко, на далеких невидимых вершинах два Ангела - белый и черный - ведут борьбу за душу Марии, и верх берет то один, то другой.
- Матушка! - проговорила вдруг прежняя, чистая, набожная, девственная Мария, - помогите мне!!! Нет! - продолжила новая, черноглазая, бешенная, дикая ведьма. - Убирайтесь прочь! Не надо мне ничего от вас, не надо!
Мария оглушительно завизжала. Ее тело затряслось в конвульсиях, трясущиеся руки сжали виски. Монахини видели, что девушка испытывает невыносимые страдания, что все ее существо пронизывает острая боль.
- Ах, Мария! - с жалостью, с укором прошептала сестра настоятельница.
Аббат Валенсиа злыми, ненавидящими, налитыми кровью от бессонной ночи глазами, смотрел на бесноватую.
- Да что мы возимся с этим дьявольским отродьем! - в сердцах - страшно, гулко - воскликнул он. - Убить ведьму да и дело с концом!
И прежде - с несвойственной ему ловкостью - прежде, чем спутницы его успели сделать хоть шаг, аббат схватил оставленный Ван Хельсингом мушкет и выстрелил в девушку.
Эта пуля - против ожидания - попала в цель…
Серебряная пуля попала в грудь Марии, прожгла ткань белого шелкового платья, разорвала кожу нежной, женской груди, и как ледяная молния проникла в самое сердце.
Пуля проникла в сердце, в котором прежде жила одна любовь.
Девушка покачнулась.
Улыбнулась.
Черты лица безумной, сумасшедшей ведьмы - смягчились, на них вернулась былая чистота, красота, нежность, печальное очарование и… изумление, изумление маленького ребенка, которому не за что ни про что причинили боль…
Белый шелк превращался в пурпурный атлас…
Девушка медленно оседала на грязный пол.
В глазах Марии померкло, а потом она увидела свет - яркий, лучистый, теплый, зовущий свет, и добрую улыбку Плотника из Назарета, и ангелов, с нимбами вокруг белокурых голов, и услышала голос: "… и простятся ей грехи ее многие, за то, что возлюбила она много…"
За то, что возлюбила она много…
- Влад… - это имя стало последним ее дыханием. Безжизненной куклой упав на руки матери Каталины, девушка умерла.
- Что же вы сделали, ваше преосвященство!!!! - страшно закричал Ван Хельсинг, словно ветер, влетая в залу. - Она же еще не пила крови! Ведь я мог бы еще спасти ее!
Глухое молчание стало ему ответом.
С огромных, плотно запечатанных дверей, одна за другой упали все семь печатей…

- 24 -

… Одна за другой упали все семь печатей, и на пороге показался Дракула.
Граф Влад Эммануил Дракула, в черном камзоле с красным галуном, с обнаженной шпагой в руке, с невыразимой болью во взоре…
Эта страшная шпага с острым клинком, шпага буланой дьявольской стали, молниеносно вонзилась в горло иезуитского аббата Валенсиа. Убийца бедняжки Марии нелепо повалился набок, и его выпученные черные глаза навек остановились.
Испуганные монахини отскочили в сторону, за спину юного монашка Людовика Ван Хельсинга, который смело стоял, протянув перед собой слабую руку, сжимающую деревянное распятие, как будто оно могло спасти их от гнева вампира.
Однако, Дракула не удостоил эту троицу даже взглядом.
Не говоря ни слова, не выдавив из себя ни вздоха, он пал на колени перед телом своей умершей возлюбленной.
Положи меня, как печать, - на сердце свое…
Как перстень - на руку твою…

- 25 -

По залам, украшенным алым бархатом и золоченной парчой, драгоценным белым мрамором и зеленоватым малахитом, в сиянии тысяч свечей, под щемящее молчание музыки, под сотнями завистливых и почтительных взглядов - шел Влад Эммануил Дракула, неся на руках труп девушки в подвенечном платье.

С потолка, точно снег - густой и яркий - падали разноцветные конфетти, устилая путь Дракулы - словно лепестками цветов.
Ударом ноги граф открывал все новые и новые двери, минуя анфилады нарядных комнат, где беспечные гости Черного Принца застывали - не донеся ко рту рюмку ликера или вилку с куском ветчины - завидев это воплощенное горе и воплощенное отчаяние, которое представлял из себя граф.
В последней зале, в которой возвышался пустой, горделивый, богато декорированный агатами и алмазами, черный трон, Влад остановился, оглядев мутным взглядом собравшихся.
Воланд, с неопрятной темной хламиде, стоял в окружении свиты - стриженного черного кота с позолоченными усами, тощего, длинного Фагота в седом парике, и рыжего, зеленоглазого демона Азазелло.
Бледная Гелла, трепеща, печально глядела на своего развенчанного бога.
Уриэль в плаще цвета ночи желчно улыбался тонкими, бескровными губами.
Воланд смотрел испытующе и строго.
Несчастный граф не проронил ни слова.
Молча - все с той внимательной, гнетущей тишине - он подошел к трону и бросил тело девушки к его подножию.
Затем - перешагнув через труп - он уселся на трон и взял из рук подошедшей к нему прислужницы величавый царственный скипетр.
Его чело увенчала Черная корона…
…Воспользовавшись тем, что никто за ним не наблюдает, наглый котяра Бегемот подскочил к бледной Гелле и дернул ее за парчовое платье.
- Мне кажется, мадемуазель, - заговорчески прошептал он, поглядывая на красавицу в лорнет, - что ваш господин что-то не очень в духе. Думаю, в ближайшую сотню лет к нему лучше не приближаться на расстояние пушечного выстрела. Не хотите ли вы сменить компанию?
- О чем ты? - зыркнула на него Гелла, - что ты говоришь?
- Я предлагаю вам, мадемуазель, нешуточный карьерный взлет, - гордо ответствовал кот. - Не я, лично мессир просит вас присоединиться к его свите.
Влюбленная Гелла окинула прощальным взглядом мрачное, непреклонное, прекрасное лицо Дракулы.
Это - неправда, то, что сказал Уриэль…
- Хорошо, - согласилась Гелла.
- Вот и чудно, мадемуазель! - возликовал кот, - я дико, просто дьявольски рад! Однако, мессир оказался прав - посмотрите какое суровое, властное лицо у вашего Дракулы! Клянусь бородой Дьявола - клянусь потому, что мессир не носит бороды, он даже усов не носит, бреется! - что граф станет самым великим из величайших Черных Принцев, какие только существовали на земле! Боюсь только, что вампирам при нем не поздоровиться, думаю, он окажется свиньей и деспотом, каких мало! - кот лукаво прищурился. - Мессир сразу же так и сказал! Не то, что этот балда Уриэль, который позволил себе усомниться в решениях мессира! Надеюсь, мессир устроит ему хорошую выволочку!
Кот разгладил усы, и его мордочка выразила самое неприкрытое удовлетворение собственной несказанной мудростью.
- Монсеньер всегда так или иначе оказывается прав. - толи спросила, толи констатировала Гелла. - Он…
-… часть той силы, что вечно мыслит зло и вечно свершает благо… - закончил подошедший Фагот. - Итак, вы с нами, мадемуазель?
- Исключительно благодаря моему обаянию, - ответил за ведьму кот и продолжил, - Фагот, бывший регент и запевала, прошу любить и жаловать, - представил он. - Знаток еще не родившихся поэтов. Кого это ты нам процитировал?
- Гете. "Фауст" - с поклоном объявил Фагот, - однако, что за печальную историю нам с вами пришлось сегодня вечером лицезреть.
- Очень, очень, как ты изволил выразиться, печальную, - согласился кот и зацокал языком, - я бы даже подчеркнул - трагическую. Особенно нам понравилось то место, где девушка пыталась открыть запечатанную дверь. Очень, очень трогательно, я едва не прослезился, а этот - он ткнул в бок Фагота, - рыдал в три ручья. Не поверите, мадемуазель, мне пришлось нестись в кухню за валерианкой. Даже Азазелло - а он жестокосерд и циничен, как папа римский - вытирал скупую мужскую слезу потертым рукавом.
- "Если двое любят друг друга это не может закончиться хорошо. Они либо умирают, либо расстаются", - резюмировал Фагот.
- А это кто сказал? - сурово вопросил кот.
- Хемингуей. - бросил знаток поэтов.
- Не знаю такого, - буркнул кот, - вечно ты болтаешь всякую ерунду, рыцарь! Умирают, расстаются … это, знаешь ли, не из нашей оперы! Меня от этого тошнит!
- Еще бы, - заключил рыцарь и пылко продекламировал:
… Но многих, захлебнувшихся любовью -
Не дозовешься, сколько не зови,
Им счет ведет молва и пустословье,
Но этот счет замешан на крови,
А мы поставим свечи в изголовье,
Погибших от невиданной любви…
Я поля влюбленным постелю,
Пусть поют во сне и наяву,
Я дышу, и значит, я люблю,
Я люблю, и значит, я живу,
Вот так вот, Мадмуазель Гелла!

Конец

10 февраля 2005 г.

Valerianne Flower
Иллюстрации - Лидия Кузнецова