Здесь, в Южной Баварии, в уютном местечке Розенгейм будто-то бы не было войны. Ярко, по-летнему светило солнце, на живописных лужайках паслись сытые коровки и стада овец, весело щебетали непотревоженные птички, приток Дуная, река Икк, извилисто петляя между равнинами, холмами и лесами, несла свою спокойную воду к виднеющим в дали предгорьям Австрийских Альп, аккуратные немецкие города и деревеньки, раскинутые по обеим сторонам реки, не были разрушены бомбежками авиации. Здесь не слышался свист пуль, разрывы мин и вой снарядов. Здесь не гибли люди, в Розенгейме было тихо и спокойно. Война шла где-то в дали, за тысячи километров от сюда, на Дальнем Востоке и в России, пока не касаясь этого чудного местечка. Непривычная тишина больно била по ушам контуженного в бою русского военнопленного Ивана Пошехонова, который в числе еще 3-х десятков, подобных ему русских солдат, стоял на мощенной крупным булыжником площади провинциального Розенгейма и ожидал своей дальнейшей участи.

Война для него закончилась неделю назад. Тогда он еще находился на Сталинградском фронте. Его взвод по команде пошел в контратаку. Иван вспомнил себя, бегущего с трехлинейной винтовкой наперевес на фрицев. Вот он отчетливо видит напряженное лицо вражеского солдата, его усталые серые глаза. Ужасный хруст входящего в чужую грудь трехгранного штыка. Стон и последующее падение немца. Иван с остервенением выдергивает штык, припадает на колено и целится в спину убегающего молоденького солдата. Стреляет. Немец, смешно выкинув руки вверх, пробежав по инерции несколько шагов, падает. Из-за рта вываливается язык и медленной струйкой течет темная кровь. Рядом слышится беспорядочный треск автоматных очередей, ружья, удары прикладов о чьи-то головы, стоны и раздирающие душу крики раненых. Иван Пошехонов быстро вскакивает на ноги и устремляется навстречу бегущего на него крупного солдата. Ну, совсем как он, двухметрового гиганта, только с рыжими волосами и усами. Ловким ударом приклада он выбивает из рук противника автомат и тут же ударяет его в подбородок. Немец, коротко вскрикнув, падает на спину. Пошехонов валится на него и душит врага цевьем винтовки. Он видит, как глаза немца постепенно стекленеют, а тело перестает подавать признаки жизни. В это время раздается мощный взрыв мины. Ужасный грохот, яркий всплеск, комья земли летят во все стороны, свет меркнет в глазах Ивана и он без сознания падает на только что удушенного им немца. Очнулся Пешехонов от того, что на него кто-то смотрит. Открыл глаза и встретился с чужим взглядом, которого страшно испугался. Столь неожиданно для него оказалась та встреча. Три фашистских солдата с направленными на него дулами автоматов стояли вокруг.

- Подымайся, - сказал один из них на немецком. Иван подчинился приказу и тяжело встал с земли. Голова, как церковный колокол мучительно гудела, хотелось пить. Что было потом? Страшно вспомнить. Его поочередно били коваными сапогами четыре гестаповца, заставляли дать сведения о расположении и численности части, признаться в том, что он коммунист. Иван, простой рядовой солдат, не был коммунистом и военной тайны не знал. Поэтому, после нескольких мучительных дней гестаповцы отстали от Пошехонова, и он в числе многих других сотен военнопленных был направлен в Германию. Часть из них была оставлена в концентрационном лагере, другая часть наиболее физически крепких перекинуты в Розенгейм для сельскохозяйственных работ на полях у местных кулаков и помещиков. В ожидании приезда последних и последующего распределения Пошехонов с интересом наблюдал за жизнью немецкого городка. Все здесь отличалось от русской действительности: и черепичные крыши домов, и не широкие мощенные камнем улочки, протестантские церкви, и сами жители, неторопливые и степенные, в большей части женщины.

- Ага, значит война докатилась и до Германии, коли в городе почти не видно мужчин, - зло подумал Пошехонов. Тех стариков и инвалидов, с таким же интересом наблюдавшими за военнопленными, как и они за ними, в расчет он не брал. Иван оглядел строй русских "братьев" по несчастью. Не бритые, с обросшими волосами, грязные, одетые в лохмотья, пленные производили жалкое впечатление. Пришибленный вид многих говорил о том, что страх ожидания неизвестности не покинул их. Для большинства из них первый бой стал последним, и они до сих пор не могли понять, как так вдруг оказались на чужбине. Их конвоиры в черных мундирах и в железных касках с перекинутыми через плечо автоматами, напротив были веселы, перекидывались между собой шутками, разговаривали с жителями. Видно было, что они тоже кого-то ждут.

Наконец к площади по одному стали подъезжать землевладельцы, кто на машинах, кто верхом на лошадях. Их оказалось немного, всего пятеро и все мужчины старше 50 лет. Последней, в легкой коляске на рессорах, запряженной двойкой вороных коней, прибыла женщина, лет 30. Она соскочила с брички, подошла к помещикам и стала разговаривать с ними. Иван Пошехонов впился глазами в женщину, она невольно приковывала взгляды всех мужчин: высокая, стройная, с тонкими чертами лица и прямым носом. Выразительные, стального цвета глаза, оставались холодны даже когда она улыбалась. Длинные белые волосы гармонировали с ее золотистой загорелой кожей. На ней была одета белая просвечивающая блузка, под которой вырисовывались крупные стоящие груди с соблазнительно торчащими вперед сосками, темные бриджи с широкими галифе не могли скрыть ее длинных ног, а запыленные лаковые сапожки как нельзя хорошо шли к ее костюму. Несомненно, женщина была красива, холодна и жестока. И хотя Пошехонов плохо разбирался в людях, он не желал бы оказаться ее работником. Иван чувствовал всем нутром, что помещица легко и без малейших угрызений совести переломает любого человека, так или иначе, не угодившего ей.

Землевладельцы переговаривались не долго и вскоре подошли к толпе военнопленных. С начала, как и положено красивой женщине, выбирала помещица. Первым, в кого она ткнула концом плетки, оказался Иван Пошехонов. Хотя удивительного в этом ничего не было. Двухметровый мускулистый гигант выгодно отличался своим крепким здоровьем от остальных пленных. Другие помещики стали поздравлять коллегу с удачным приобретением и завистливо поглядывать на женщину. Никакой любви, только экономический расчет. Та, беспардонно указала плеткой еще на троих русских, после чего, попрощавшись с землевладельцами, села в коляску и укатила в свою усадьбу. Тем временем конвоиры отделили выбранных помещицей пленных и передали их двум крепким на вид немцам. В гражданской одежде, в руках, которых находились охотничьи ружья. Те, построив русских по двое, погнали их по дороге. Через час Иван и его спутники на территорию обширного поместья, аккуратные хозяйственные постройки из камня которого, а также двухэтажное здание с колоколами поразили Ивана Пошехонова. Ничего подобного он раньше не видел. Поэтому в его голове никак не укладывалась мысль о том, что какой громадный дом может принадлежать одному человеку. Рассматривать дворец пленным долго не позволили, охранники, грубо крича на них, погнали к кузнице. Там, молодой кузнец без одной ноги заковал четырех пленников в железные кандалы с длинной цепью, которая позволяла им свободно ходить.
- Вот тебе бабушка и Юрьев День, - невесело усмехнулся Иван. - Никогда не думал, что стану рабом.

Другие русские промолчали, и без того было горько на душе. Охранники подвели военнопленных к широкой парадной лестнице дворца, на которой их поджидала хозяйка этого великолепия. Она выжидательно посмотрела на своих новых работников и, четко выговаривая каждое слово, чего не ожидал Пошехонов, по-русски с легким акцентом произнесла:
- Я ваша хозяйка, зовут меня Фрау Гершке. Вы будете работать на моих полях, сеять, жать рожь, пшеницу. Кто-то из вас попадет на хозяйственный двор и будет ухаживать за скотом. Сейчас мой дворецкий Курт, - она кивнула на одного из охранников, - отведет сначала вас на кухню, где накормит, потом в баню, вы получите одежду и вас поселят. Завтра первый день работы, подъем в 4 часа утра, обед в 12 и окончание работы в 22 часа. Предупреждаю, что от вас мне нужна только хорошая работа. Те, кто вздумает отлынивать от нее, бежать или возмущаться существующим порядком, будет расстрелян на месте. Все понятно - она вопросительно посмотрела на молчавших русских и спросила. - Вопросы есть?

Итак, было понятно, что у пленных их нет. Затем она подозвала к себе Курта и, показав плеткой на Ивана, тихо сказала на немецком.
- Этого расковать и доставить после бани ко мне.

Дворецкий, видимо привыкший к причудам хозяйки, удивления не выделил и принялся выполнять команду. Вскоре Пошехонов умытый и постриженный, облаченный в белую холщовую рубашку и черные штаны вновь пристал перед светлыми очами Фрау Гершке. Теперь он находился внутри дома, в одной из больших комнат, половину которой занимала широченная кровать под бархатным балдахином. Оробев от невиданной роскоши, Иван мялся посредине спальни, не смея взглянуть на помещицу. Та, самым бесцеремонным образом разглядывала русского, затем медленно подошла к нему и ледяным голосом, от которого у Пошехонова пошли мурашки по спине, произнесла.
- Ты знаешь, зачем находишься здесь?
Ростом она едва доходила Ивану до груди, но внушала ему необъяснимый страх, что у него отнялся голос.
- Ну, чего молчишь дубина, язык отнялся от страха?
Женщина с откровенной ненавистью посмотрела на своего работника. Затем ручкой плетки ткнула ему в подбородок, немного подержала в таком положении и отпустила его, к животу, еще ниже. Здесь она остановилась и несильно подвигала вверх вниз. Иван, не видевший женщину более полутора лет мгновенно среагировал. Фрау Гершке отдернула плетку и продолжила.
- Ты будешь работать в моем саду садовником, ухаживать за цветами и деревьями. Работа легкая, собственно говоря, не для тебя, такого здоровяка. Кроме того, ходить ты будешь без кандалов и жить отдельно от остальных русских. Ты понял меня? - женщина отвернулась от Ивана и, немного помолчав, отчетливо произнесла.
- Раздевайся.
Иван, ожидавший всего, только не этого, опешил. Ненадолго, кожаные ремни плетки резко опустились на его грудь. От боли Пошехонов скривился.
- Кому сказано, раздевайся.
Лицо Фрау Гершке пылало злобой и ненавистью. Иван подчинился и теперь стоял перед помещицей совершенно голый, беспомощный и оробевший. Фрау Гершке любовалась его телом, видно было, что оно понравилось ей. Затем, не спеша, скинула с себя одежду и приказала взять ее на руки. Дальше все произошло по сценарию, подсказанному жизнью. Иван, нависнув над хрупкой женщиной, наслаждался. Похоже, и та получала громадное удовольствие. Через некоторое время расцарапанный до крови Иван по приказу Фрау Гершке поднялся и, не смея взглянуть на нее, поспешно оделся и вышел вон из спальни. Удовлетворенная женщина, больше похожая на сытую кошку, оставалась лежать в постели с той же неизменной плеткой.

Иван, препровожденный в свою камеру Куртом, оставался там до самой ночи. Ему никак не верилось в происшедшее, но глубокие царапины на спине не давали сомнения в случившемся, и он невольно, в мысли, возвращался к Фрау Гершке, несомненно, она понравилась ему как женщина, никогда ранее он не встречал дамы красивее. С другой стороны ее отношение к нему, хуже, чем к собаке, возмущало Пошехонова. Он не привык, чтобы им так бесцеремонно потыкали. Наделенный небывалой физической силой он с детства был лидером дворовой детворы, и никто не смел ему сказать, что-либо против или плохое - боялись, мог и побить. Поэтому Иван сразу же возненавидел Фрау Гершке лютой ненавистью. Он любил и боготворил ее и одновременно ненавидел. Впрочем, если бы помещица сказала ему хоть одно ласковое слово, назвала хотя бы по имени, то Иван сразу же простил свою хозяйку и навсегда остался ей преданным рабом. Но этого не произошло ни ночью, ни в последующие дни. Пошехонов утром работал в саду, надо сказать он весьма преуспел в выращивании цветов, а ночью, почти каждой по прихоти Фрау Гершке предавался самой гнусной любви. Хозяйка знала, как унизить Ивана. Она неизменно показывала ему на фотографии мужа, старшего офицера Абвера, воевавшего на русском фронте, на Сталинградском направлении и ядовито говорила.
- Сейчас мой Ганс убивает твоих собратьев, раз за разом приближает победу, а я достойная своему мужу жена, мой хлеб кормит Великую Германию.
- Поэтому и спишь со мною, - думал Пошехонов, едва сдерживая, чтобы не придушить эту злобную гадюку. Но Фрау Гершке, словно чувствуя взбешенное состояние Ивана, быстро преображалась в милую женщину. И с яростью самки седлала его. Тот ничего не мог поделать с ее бешеным норовом, подчинялся и, каждый раз занимаясь любовью, мстительно думал:
- Пока твой Ганс там, я - Иван здесь, в нужный час и в нужном месте.

После бурной любви Фрау Гершке снимала личину и становилась собой, ее ядовитые усмешки о превосходстве арийской расы над всеми остальными вновь мучили Пошехонова. Иван не отвечал и молча сносил обиды помещицы. До поры, до времени - он знал, что время расплаты еще не наступило. А в том, что оно когда-нибудь придет, Пошехонов не сомневался. Таково было его внутренне решение. Иван так и не смог со временем побороть чувство любви к Фрау Гершке и больше всего за эту слабость ненавидел себя. Что бы покончить с двойственным чувством раз и навсегда он решил убить помещицу, хотя прекрасно понимал, что день расправы с ней станет и его последним днем жизни.

Через 3 месяца - Фрау Гершке забеременела, но от того ее отношение к Ивану не изменилось в лучшую сторону, а напротив ухудшилось. Плетка все чаще приходилась по телу Пошехонова, но он не обращал на физическую боль внимания, больше мучили его моральные терзания. Хозяйка стала невыносимой. Понятное дело, что во время беременности женщина изменяется и становится капризной, но, в конце концов, не до такой степени. Ее язвительные усмешки о том, что вырастит сына в ненависти к врагам и воспитает его достойным высокого звания германского офицера, Иван терпеть долго не мог и задушил Фрау Гершке. Произошло убийство ночью, что позволило ему незаметно улизнуть из дома помещицы и добраться до ближайшего леса. Он не знал, где находится Россия, и шел на Восток наобум. Надежд на то, что ему удастся дойти до линии фронта, не было. Так оно и случилось. К вечеру следующего дня Пошехонов, услышав лай собак, понял, что ему пришел конец и залез на высокое дерево. Нет, Иван не боялся смерти, просто он решил протянуть время, жить до последнего. Через некоторое время Пошехонов увидел своих преследователей - 5 полицейских с автоматами и служебными собаками и дворецкого Курта. Возле дерева, на котором сидел Иван, собаки остановились и, оскаля свои страшные пасти, громко залаяли. Подоспевший Курт крикнул Пошехонову, чтобы он спустился вниз и сдался полицейским. Иван не ответил ему и продолжил сидеть на суку.
- Я его достану живьем, - сказал дворецкий и смело полез на дерево. Чем выше подымался Курт, тем яснее становилось ему, что он совершил непростительную глупость, но слезть обратно уже не решился. Находясь непосредственно под Пошехоновым, дворецкий попытался потянуть его за штанину. Иван, приподняв ногу, изо всех сил опустил ее на голову Курта. От тяжелого удара череп дворецкого треснул, Он мгновенно разжал руки и замертво рухнул на землю. Опешившие полицейские скинули автоматы и буквально прошили очередями Ивана Пошехонова. Он глухо шлепнулся на землю рядом с Куртом, раскинув в разные стороны руки. Из-за сломанной шеи его голова была неестественно повернута вниз, а из многочисленных полевых ранений на груди вытекала кровь. Убедившись, что Иван мертв, полицейский, обложив его и Курта еловыми ветками, ушли.

С тех пор прошло 60 лет. Давно нет фашистской Германии, нет под Розенгеймом того леса, после войны он был срублен полностью. А вот две ухоженные могилы - русского Ивана Пошехонова и немца Курта, как живое напоминание о трагических событий тех военных лет, до сих пор остаются на том самом месте, где смерть настигла и соединила их обоих.

Алексей Кузнецов