...В ее жизни все было в порядке: друзья за полночь, работа по настроению, спорт по расписанию - словом, свистопляска по всем сферам. Любовники тоже не заставляли себя ждать и периодически появлялись в ее жизни. Но любимый у нее был один - Цинциннат, или Циник - для краткости. Они понимали друг друга даже не с полуслова - с полувзгляда, с полужеста. Да зачастую слова и не были нужны. Все объяснялось крайне просто: у них был один День рождения на двоих. И она это ценила, так как это давало ей возможность не забывать, по особенному относиться к нему в этот день.

Сухари давно исчезли из его рациона: он на них стремительно стройнел, и это очень пугало ее. Когда его вес достиг критической отметки, и кожа не светилась только благодаря изобилию волосяного покрова, она, наконец, взяла ситуацию под контроль. Будучи рожден на Дальнем Востоке, ее любимый по понятным причинам с детства приобщился к морской кухне. И она, любя его всем сердцем, сегодня, как и всегда, помчалась в рыбный магазин. Там, взяв коту килограмм его любимой мойвы, она заодно и о себе решила не забывать: не мудрствуя лукаво, похватала немного вакуумных пакетиков с готовыми морепродуктами (она их тоже любила), и, довольная тем, что на сегодня проблема пищи насущной решена к всеобщему удовлетворению, побежала домой.

Дома ее ждал сюрприз... Друзья, решившие не мириться больше с ее раз и навсегда заведенной традицией отсиживать свой День рождения в компании двух ближайших товарищей - Циника и Пентиума, взяли ее более чем скромную обитель в осаду. Жалких трех пакетиков с морепродуктами оказалось явно мало. В расход был пущен циниковский килограмм. Именинник нещадно верещал, наблюдая, как его собственная мойва заливается на сковородке сметаной. Догадавшись, что этот день не его, и изобразив на лице вселенскую скорбь, Цинциннат, помахивая своим роскошным, как опахало, хвостом, отправился восвояси по адресу своего кресла.

Она же пребывала в растерянности...

Еще в бытность свою студенткой она стала Грейс. Тем более она была ею в день своего рождения. Грейс давала ей свободу. В качестве Грейс она была раскрепощена. Она выпускала свой темперамент на волю, интеллект пульсировал, ум обострялся, воображение ширилось. Раздвигались социальные границы, рушились коммуникативные стены, спадали шоры повседневности.

И теперь, в ее день, на ее голову свалились друзья, и она на самом деле не знала, что с этим явлением делать. Выгнать - неудобно, изображать из себя радушную хозяйку - противно. Мойва тушилась на плите, источая пряный запах; тонкая бутылка сухого белого вина образовывала ось круглого кухонного стола; тут же валялись в изобилии, перемещаясь в пространстве по закону Броуна, разноликие пачки сигарет - сомнительные и не очень. Все было так, как не было никогда в этот ноябрьский день, теперь уже вечер. Something has changed, и Грейс не знала, где - вокруг или внутри нее. Но перемены были налицо, и она не знала, к лучшему ли.

Сквозь сигаретный дым она смотрела на лица смеющихся друзей, через дверной проем она видела поместившегося в своем кресле полинезийского кота. Не простит, думала Грейс.

Шлейфы разных женских духов, сплетаясь, рождали контрастный букет. Ее тяготил стоявший в трехлитровой банке роскошный букет из пяти белых хризантем, увенчанный вульгарным серпантинчиком. Грейс постепенно уходила, и усталость тяжелой мягкой тучей стала обволакивать ту, которая просто не готова была сегодня принять у себя кого-нибудь, кроме своего alter ego.

На кухне было жарко, накурено и тесно. Она встала, равнодушной походкой направилась к окну и открыла форточку. Бодрящая струя ледяного воздуха ударила ее по лицу, мгновенно возвращая к жизни. Ветер поступательными волнами хлестко обжигал щеки, иногда ослабляя свои порывы и лаская прохладными прикосновениями. Она открыла глаза и развернулась на 180°.

Друзья выжидательно смотрели на нее. Добродушная улыбка постепенно озарила ее лицо, смягчая изможденные черты. Накопившееся напряжение отпустило ее. Одиноко болтающаяся на потолке лампочка вдруг мигнула, раздался щелчок, и она погасла. Врывающийся в окно морозный воздух приятно холодил затылок. Она глубоко вздохнула, заполняя легкие живительным кислородом, и, пока опускалась грудная клетка, успела подумать, что на кухне становится прохладно, и еще надо достать новую лампочку. Закрыв форточку, она изящно продефилировала мимо честной компании, прошла в комнату, почесала за ухом кота, извлекла из ящика новую двухсотку и вернулась к гостям.
— Ну что, кто тут акробат? — она начала входить в роль хозяйки дома.
Конгломерат царившего вокруг устаканивался, воздух очистился от табака, атмосфера разрядилась. Лучшая подруга Катька, ковыряя вилкой пресловутую мелкокалиберную рыбу, плотоядно ухмыльнулась и изрекла сакраментальное:
— Ищи дураков...
— Есть один, — тут же подал голос давнишний приятель именинницы, Вован, сам от горшка два вершка, но при этом прыткий. — Даш, никаких проблем, давай стул.

Когда перегоревшая лампочка была спущена в мусорное ведро, праздник пошел в гору. От тонкой бутылки белого вина исходили харизматические волны, закуска ассортиментом не страдала, Циник давно уснул. Подтянув самый приличный стул из тех, что были поблизости, под пятую точку, Грейс оказалась просто Дашей. Дашей, у которой было много друзей. Дашей, которая умела быть душой компании, несмотря на свою порой чрезмерную нелюдимость. Дашей, без которой не мыслил свою жизнь Цинциннат.
— It's my life, — вещал по радио Бон Джови, и Даша подумала, что да, это ее жизнь, она такая, какая есть, и ей она нравится. И даже очень. И неважно, что мужчины приходят в ее дом, как периодика в почтовый ящик, и уходят с завидным постоянством. Не это главное. Для нее на первом месте всегда стояла дружба. Причем Дружба с большой буквы. Любовь же была всего лишь производной. Была дружба — была вероятность любви, не было дружбы — никакая тропическая страсть не спасала. Методом проб и ошибок она установила для себя эту закономерность, и испытывать это правило она больше не стремилась, заранее зная, на что обречены те или иные отношения с тем или иным мужчиной. Поэтому романы в ее жизни случались теперь все реже и реже. Она все чаще предпочитала общество кота & компьютера. И того, и другого она знала давно и досконально. Они были проверенными временем друзьями, им она поверяла все свои тайны.

Еще была Катька. Ей Даша тоже поверяла тайны. Когда ближе к ночи удалось выпроводить стихийных визитеров, и они остались вдвоем, именинница тихо всхлипнула и, уткнувшись в худенькое плечо подруги, разрыдалась.
— Я так устала...
— Ты мне сто раз говорила - чтобы не разочаровываться, не стоит очаровываться. А сама, как маленькая, на эти же грабли и натыкаешься. Ну, вспомни - у тебя всегда все хорошо. И потом - тебе же всегда везло с мужиками. Уж чего-чего, а это добро у тебя никогда дефицитом не было. Вот увидишь, все наладится. Закон компенсации ра-бо-та-ет.

Даша лениво прищурила глаза, закурила длинную тонкую сигарету и, чеканя каждое слово, выдала:
— Везет тому, кто сам себя везет. А от мужской несостоятельности я просто устала. Как там в песенке: мне надоело быть сильной среди слабых мужчин..., ну, и так далее. Затяжные депрессии, перманентные рефлексии, хронические неврозы, душевные надломы, неудовлетворенность собственной жизнью - надоело. В Цинике и то больше жизнелюбия. Мрак. То ли мне так "везет", то ли все мужики - вырожденцы. А я не настолько сильна, чтобы восполнять все их дефициты.

Катерина расхохоталась.
— Что-то ты злая сегодня. Слишком много сидишь за компьютером и при этом неизвестно зачем корчишь из себя феминистку. Это не твое амплуа. И что за дурацкое имя - Грейс?
— Не дурацкое, а методично продуманное. Идею, сам того не зная, Денис подсказал. Как-то утром он очень долго и задумчиво смотрел на меня, а потом, не помню, в связи с чем, спросил, знаю ли я, кто я. Ты, сказал он, серый кардинал. Так появился мой последний nick -Grey С., или просто Грейс. Такая вот энтомология...
Даша икнула.
— Этнология... ха-ха... этимология то бишь.
— Ты остаешься?
— Нет, надо идти. Метро скоро закроют. А тебе надо развеяться, обстановку сменить, наконец. Как сказал один выдающийся янки, то, что нельзя исправить, не следует и оплакивать. Рано или поздно все образуется.
— Мне нужно время... и отдохнуть. Я, кажется, на грани нервного истощения. Свалить бы куда-нибудь, и чтобы ни одной знакомой рожи. Иначе я кого-нибудь съем.
— Подстрелыш ты мой... Ладно, я пошла, а ты ложись спать. И никаких бдений за компьютером. Береги себя. Открытая система не может позволить себе быть хрупкой конструкцией.

3а Катькой закрылась дверь, и Даша осталась одна.

А одна она никогда не скучала. Просто некогда было. Жизнь любила ее, да и Даша отдавала ей всю свою энергию, энтузиазм и многие свои таланты. Мама, впрочем, считала, что дочь занимается всем и ничем одновременно, не видя ни головокружительных достижений, ни предмета гордости, ни денежного выражения дочкиных увлечений. Пошла вон замуж, говорила она, может тогда, наконец, успокоишься. И вообще, продолжала мама, я удивляюсь, почему рядом с тобой постоянно оказываются недостойные тебя мужчины. Не растрачивайся, следовал мудрый материнский совет.

Когда год назад в ее жизни случился серьезный душевный кризис, Даша выкинула записную книжку, основательно потерла мобильник, оставив с десяток самых необходимых номеров, перестала общаться с опостылевшими родственниками и вычеркнула из своей памяти многих, как вдруг выяснилось, неважных для себя людей. И решила, что отныне в ее жизни не будет инертного общения: жизнь и так слишком коротка.

Возродившись из пепла и избавившись от хлама в квартире и душе, Даша впервые в жизни всерьез задумалась о ребенке. Она поделилась этой мыслью с Денисом, своим лучшим другом. Роман с Денисом остался в прошлом, но это не помешало им сохранить нежную дружбу и искреннюю привязанность друг к другу. Как иронизировала Катька, их связывали "высокие отношения". На что Даша всегда парировала, что самые лучшие друзья - это бывшие любовники, в них, дескать, не успокоенности меньше. Впрочем, статус "бывших" был очень условным: вывескам уже давно никто не придавал значения, и когда в жизни Даши случалось "межроманье", она всегда возвращалась к Денису.
— Вряд ли ты обратилась по адресу, - был ответ, - дело в том, что я до сих пор не решил для себя, нужны ли мне постоянные отношения с семейственной окраской, а если нужны, то в какой степени. Ты же сама знаешь, что отец из меня никакой. There is an experience.
Через неделю после этого разговора Даша познакомилась с Данилом. Начиналось все буднично, стандартно и как-то даже банально. Будничное знакомство, стандартное кафе, банальные приятельские отношения. Интерес вызвало что-то до боли знакомое в этом, в сущности, совершенно незнакомом человеке. Чем дальше она общалась с ним, тем более отчетливо видела в нем свое зеркальное отражение. Это и настораживало, и притягивало одновременно. Исследовательский интерес победил, и в жизни Даши начался новый роман. Сдержанное любопытство переросло в увлечение. Схожесть внутренних структур дарила обещание любви... Ночи напролет они занимались любовью под Бон Джови.

Бледное осеннее солнце сочилось в комнату, небо было безоблачным, как и ее счастье. Даша истомно потянулась, как довольная кошка, и, завернувшись в плед, отправилась на кухню варить кофе. И маме он наверняка понравится, не без сарказма подумалось ей. Безмятежно уставившись в окно, она побродила взглядом по детской песочнице во дворе, по грязной скамейке, по начавшей гнить опавшей листве, быстро перебрала стволы чернеющих деревьев, вернулась назад по их верхушкам, прыгнула на крыши соседних домов, двинулась дальше по перспективе до купола метро, скользнула вверх по золотому шпилю и наткнулась на солнце. Чахлое, неяркое, оно даже не слепило глаза. Солнце на игле, констатировала Даша. Потеряв к нему интерес, она развернулась к плите. Когда в кухню вошел Данил, Даша разливала кофе по чашкам.
— Я давно заметила - у тебя талант появляться вовремя. Это тебе, - она пододвинула ему кофе. - Сахар - сам.
— А у тебя талант понимать меня без слов. Корица есть?
— Корица есть. А слова вообще очень часто не нужны, и талант здесь совсем ни при чем.
Даша задумалась.
— Мы с тобой настолько похожи, что даже странно. Интересно, у тебя в голове тоже полно тараканов?
— Больше, чем ты думаешь. Это сейчас ты умиляешься нашему общению. Это сейчас тебе в кайф перебрасываться взаимными пиками и думать, что это тонизирует. В один прекрасный день тебе это надоест. Я все это уже проходил. Моя бывшая жена, подавая на развод, популярно мне объяснила, что ей опротивело общаться с ядовитыми членистоногими. Да и чрезмерные сношения с Пентюхом не способствовали гармоничным семейным отношениям. Короче, ничего нового. Она была гораздо мягче меня. Она научила меня любить.

Спустя полчаса они разъезжались по разным веткам метро каждый на свою работу. Даша держала на коленях замурованную в оберточную бумагу ажурную пунцовую розу, подаренную Данилом, и невольная улыбка расплывалась по ее лицу.

The end начался с розы. Приехав на работу, Даша стала разворачивать сверток, предвкушая немые вопросы на лицах деликатных сотрудников и восхищенные попискивания экзальтированной приятельницы-секретарши. На ровных рядах мелких типографских буковок, как разобранная Лего-игрушка, лежали филигранный до хрупкости бутон и тонкий, с шипами и резными листьями, ствол розы. Отдельно. Аншлаг провалился. Скомканная и до мерзости неясная тревога проползла холодной змейкой под ложечкой. Ледяными пальцами Даша набрала номер станции и, не дождавшись голоса оператора, положила трубку. Уже не было никакого смысла. Ей дали понять. Уже не догнать... Ждать... ? Даша резко встряхнула головой, силясь скинуть наваждение. Срочно нужно было занять голову, чтобы не думать. Спасла рутина любимой некогда работы.

... Открытая система не может быть... не может позволить себе... какое все хрупкое... как жаль.

3а Катькой закрылась дверь, и Даша осталась одна.

Прошла неделя, потом другая, и, как это обычно бывает, третья. Началась зима, приближался Новый год. Темнело рано, и, возвращаясь по вечерам домой, Даша наслаждалась одиночеством и терпким влажным воздухом. Раздвинулись социальные границы, разрушились коммуникативные стены, спали шоры повседневности. Теперь она была свободна. Безвозвратно канули времена, когда все происходящее вокруг нее казалось очень важным и значимым. Она брела по слякоти, не жалея тонкой кожи парадных ботинок, и мучительно старалась придумать, какое желание загадать в новогоднюю ночь. И решила ничего не загадывать, потому что грех было просить больше того, что у нее было... больше, чем абсолютная свобода.

Виктория Ларина