С тех пор, как я поселился в 1987 году в заповедном московском переулке, где старый "актерский" трехэтажный дом прятался за желто-кирпичными "спецхатами" советской элиты - цэковцев, ракетчиков, гебистов и прирученных народных кумиров-артистов и атомщиков, почти каждый день в одно и то же время под моими окнами слышался писклявый рефрен:
- Бабуль, открой мне дверь!
Просительнице было от роду шесть лет и по окончании ее дневных мытарств в соседнем детском саду троллейбусного парка худосочная пискля Нина ненавязчиво требовала от бабули впустить ее обратно в родной дом.
- Ну, бабуль, открой мне дверь! - без всякой надежды взывала сопливая Нина, вытягивала птичью шейку, пытаясь на третьем этаже рассмотреть свою незабвенную бабулю.

Первое время из раскрытого окна на третьем представительском этаже раздавалось грозное шипенье, свидетельствующее о присутствии бабули и ее крайнем нежелании в данный момент общаться с внучкой.
- Поиграйся в песочек! - слышался сверху свистящий шепот, - еще полчасика, а я тебе мороженое куплю.
- Надоел мне твой песочек! - капризничала Нина, - домой хочу, к бабуле!
- Приспичило тебе домой! - громким шепотом сердилась бабуля, - сейчас тебе откроют дверь, эгоистка...

И точно, минут через десять входная парадная дверь открывалась и пахнущий духами и литературными композициями вихрастый мужчина в плаще церемонно раскланивался перед невзрачной Ниной.
- Милости просим, мадемуазель, бабуля ждет вас покорнейше! - после чего плащ исчезал во дворе.

Я привык к этой сценке и даже временами сам открывал дверь маленькой девочке, за что известная в свое время актриса не раз выговаривала мне, сверкая изумрудными молодыми глазами на до боли знакомом лице:
- Нельзя развивать в ребенке эгоцентрические чувства, понимаете? Я все последние годы на нее положила, ночей не спала, у кроватки ее сидела в больнице... а ей все больше подавай внимания! Ведь я же репетирую, а не просто развлекаюсь! Я ей и мать и отец, понимаете?

Иногда под окном слышался ясный и чистый женский голос:
- Мамуль, открой мне дверь, - просительница всегда была в темных очках и с сигаретой в руках.

Местная общественность на стратегически расположенных дворовых лавочках не упускала случая съязвить в адрес дочери. И непутевой ее называли, другие жесткие эпитеты выбирали, но злобы в старушечьей болтовне не было. Актрису любили, как воспоминание о своем прошлом, прощали ее "репетиции" и даже оправдывали и жалели непутевую дочь, подбросившую свою Нинку молодящейся, "вечнозеленой" бабуле.
- Да бабе еще по-настоящему и шестидесяти нет, рано ее списывать-то! - обращалась к подругам бывшая завуч Еремеева, - Что она видела в жизни кроме кулис, концертов, да нахальных режиссеров?
- Все что положено и видела! Вот ее первый-то из телевизора не вылезает, по миру ездит и глупости нам показывает разные.
- Черт плешивый, такую девку еще при Хрущеве оставил! - сокрушалась баба Дуня, отставная сотрудница МВД.
- У них так заведено, у интеллигенции - подолгу друг с дружкой не живут, вроде как наш кот Маркиз - набедокурит и снова шляется, да на солнышке нежится, - вставляла Анна Петровна, домохозяйка по жизни.
- Можно подумать, что второй был лучше. Бензин лакал, змей паршивый, с мужиками целовался в машине своей бежевой, тьфу, - вставила представительница соседней лавочки.
- А вот Татка у нее и точно дура - иностранца ей подавай непременно! - кипятилась баба Дуня, - вот и Нинку от негра родила, шоколадненькую нашу.
- Опять вы за свое! - строго поправила бабу Дуню образованная Еремеева, - не от негра, а кубинца - это большая разница, милочка!
- Ты в школе своей эту разницу попробовала, видать! - легонько кольнула бывшую завуч Анна Петровна.
Та не обиделась, вскинула голову и задорно выговорила:
- Была бы возможность, так и попробовала бы, девочки! Один раз живем и ничего не знаем! Оглянешься, внука с горшка снимешь и вот уже с вами... на лавочке...
- Татку-дуру она из провинции привезла при Брежневе. Говорят от генерала десантного Татка получилась, - нараспев заключила Анна Петровна.
- Не надо было театр бросать, где ее все любили! Ведь в десяти картинах к ряду снялась, цветов всегда куча у подъезда, поклонники! - картавила незнакомая мне бабуся.

Все беседы на лавочке были слышны в моей комнате на втором этаже, словно разговор велся прямо в коридоре. Я настолько привык к мерному говору, что даже не отвлекался, а лишь иногда фиксировал наиболее острые и запоминающиеся сюжеты.

Актрису действительно любили во дворе, знали всю ее подноготную и даже сопереживали ей в ее запутанной неправедной жизни. Не прощали лишь одного - косметических подтяжек лица. Которых, по мнению обитательниц скамеек, было четыре. После перестройки осмелевшие журналисты обратили именно на это внимание и докучали актрисе неимоверно. Они каким-то образом разнюхали про дворовые лавочки и использовали их как надежные источники информации, подкармливали наивных бабушек и выведывали самые интимные подробности из жизни не только самой актрисы, но и других обитателей дома. Не гнушались они и расспросами у маленькой Нины.

После появления сразу в двух бульварных "комсомольских" газетах злобных разнузданных репортажей "с места", снабженных фотографиями дочки, внучки и "плащей", актрису увезли из дома на "скорой помощи".
- Значит так, - услышал я жесткий голос бабы Дуни осенним вечером, - я тут на три месяца к сыну в Борисов ездила, а вы, старые пердуньи, за несколько шоколадок с потрохами продали нашу актрису - бабулю этим мародерам из прессы!
- Так у нас же гласность, Дуняша, чего же скрывать от народа жизнь его артистов? - гнусавила Анна Петровна.
- Ничего мы такого и не рассказывали, а то, что беспутная эта ваша бабуля-актриса, так об этом и без нас все в округе знают! - защищалась завуч Еремеева.

На лавочке в этой теплый вечер было много народа, но выделялись голоса только бабы Дуни и Еремеевой. Выяснилось, что пока актриса лежала в больнице с сердечным приступом, завуч Еремеева взяла шефство над девчонкой, провожала ее в школу и даже встречала Нину - такие времена наступили, что одного ребенка нельзя было оставить на улице. Разговор - оперативка продолжался под моим окном долго. Постановили реабилитироваться всем двором перед несчастной актрисой и не вступать в контакты с хитрющими репортерами, а при случае и морду им набить. Шефство над Нинкой также решено было активно развивать с подключением других членов дворовой общественности.
- А что если в газету написать? Дескать, дали мы маху, дуры старые, натрепали прохиндеям о нашей актрисе всякую всячину, не подумав, что она одна из нас, тоже женщина в возрасте! - неожиданно для всех предложила Анна Петровна.
- Не просто написать, а сфотографировать этих козлих журнальных, что нас мороженым угощали с Анисимовной! – негромко произнес чей-то голос.
- Сами мы мало что умеем, фотоаппаратом даже пользоваться толком не можем, а уж писать в газету и подавно. Давайте этого черта усатого со второго этажа попросим? - предложила баба Дуня.
- Это кто еще? - переспросили ее сразу несколько голосов.
- Да тот интеллигент крашеный из 12-й квартиры, к нему еще девка рыжая на "Таврии" приезжает с авоськами, - буркнула наблюдательная бабушка, заставив меня более внимательно прислушаться к нелицеприятным оценкам моей скромной персоны.
- Это у которого трехстворчатая жена-гусыня туристической фирмой заправляет и шляется по миру с группами? – подбавила перцу другая невидимая обличительница.
- Да, это тот самый. Его дочка за еврея замуж вышла в прошлом году! - подтвердила завуч Еремеева.

"Врете, бабки!", захотелось крикнуть мне вниз, - "Алик вовсе не еврей, а просто армянин. И ...Леночка, которую я, ну в общем, ... консультирую, ездит не на дурацкой "Таврии", а на "Вольво".
- Точно, писателем он заделался. Я читала одну его книжку. Ахинею пишет всякую про баб! - Вбила еще один гвоздь в мой литературный имидж картавая тетка, - До чего додумался, гад, свел в своем пасквиле бомжиху со слепым, прости меня Господи, орлом! - явно фантазировала бабка, привлекая к себе внимание старушечьего коллектива.
- Ему, козлу, за это еще деньги платят! - некстати возмутилась баба Дуня.
- Отдельно за бомжиху и в... долярах за, ну, этого, слепого орла! - картавила моя ненавистница.

Внизу разговор перешел в приглушенный шепот. Бабки явно что-то затевали, но мне было не до них - я недоумевал по поводу жуткой смеси из природной наблюдательности и вымысла, на которую способен стареющий человеческий мозг. Чего же эти клуши наболтали корреспондентам об актрисе, если даже я предстаю в их воображении неким развратным бумагомаракой?
- Ну, Еремеева, во время привела ты из школы нашу шоколадку-Нинку - бабуля только что подкатила на синем "Мерседесе"!
- Она с плащом? - бесстрастно поинтересовалась бывшая завуч.
- Нет, только с цветами! - услышал я голос бабы Дуни.
- С орхидеями! Миллионом чудесных орхидей! - важно добавила картавая.

Бабки завздыхали, пересчитывая стоимость огромного букета орхидей на свои пенсии, но тут же решили, что слава Богу актриса снова в порядке после двух недель в больнице. И снова снизу раздался знакомый голос:
- Бабуль, открой мне дверь.
И почти в ту же секунду сверху послышалось:
- Иду, моя лапонька, Белоснежка моя дивная, иду!…

Под моим окном довольно долго держалась гнетущая и непонятная тишина.
- Ну, чего носами-то захлюпали, девочки? - дрогнувшим голосом спросила баба Дуня.

Евгений Леоненко