Сильный ветер раскачивал ветки яблони, растущей почти у самого окна и последнее оставшееся яблоко время от времени билось в стекло.

В темноте больничной палаты, под мерное чавканье аппарата искусственного дыхания, этот стук был почти не слышен. Лишь иногда удар по стеклу приходился на короткую паузу между двумя "вздохами" АД.

Он не спал уже третью ночь, подменяя на дежурстве своего семейного коллегу. Эти осенние праздники действовали на нервы, снова напоминая, что торопиться, собственно, совершенно некуда. Это почти не раздражало в будни, но в праздники…. Несколько нерабочих дней, когда в больнице оставалось меньше половины персонала, таких же, как Он, одиночек или тех, кому не повезло поменяться дежурствами, достаточно занятых в своих отделениях, чтобы хоть порой встречаться в курилке, просто выводили из себя. Он безумно устал. Устал от одиночества, от нежилого запаха квартиры, который, казалось, преследовал его даже на работе, от невозможности что-то изменить, с кем-то поговорить, даже не говорить, а хотя бы послушать все, что угодно, любую бессвязную болтовню, которая смогла бы отвлечь хоть не на долго. Просто услышать человеческий голос, а не это чавканье аппаратов, поддерживающих жизнь в истерзанных телах пациентов палаты интенсивной терапии, а попросту - реанимации.

Сегодня это чувство было особенно сильным, и виной тому был то ли дождь за окнами, то усталость, то ли то, что в палате был всего один пациент, из-за которого приходилось не спать.

Короткий сон, сваливший его с ног, снова оказался кошмаром. Он снова нырял в черную воду, стараясь выбраться из пещеры, в которую они заплыли совершенно случайно, запутавшись в гротах и воздушных колпаках, и потерялись, потерялись, как потом оказалось, навсегда.

Он снова снял бесполезную маску, сбросил пустые баллоны, в которых закончился воздух, бросил предательски погасший фонарь…Он знал, что надо проплыть совсем немного…Он не помнил почти ничего, кроме неуемного страха снова накатившего на него в этом сне и даже не понял, от чего проснулся, будто вынырнул, задыхаясь, из черных глубин затягивающего ужаса, заглатывая воздух разрывающимися от боли легкими.

Измученный мозг просто отреагировал на очередной удар яблока по стеклу, дав команду к пробуждению. Но где-то в глубине сознания трепетала уверенность в том, что совсем немного ему не хватило до выхода, совсем чуть-чуть он не дотянул до солнечной лагуны со спокойными водами, где так хорошо, так тихо и где его ждут, где, возможно, он успеет сказать, что она осталась там, внизу, в самом большом воздушном колпаке, который они сумели найти прежде, чем погас фонарь.

Он поднял голову со стола, на котором стояла чаша остывшего, уже не помогающего черного кофе и воспаленными от недосыпа, красными глазами уставился в полумрак палаты.

Вдох - чмок - выдох….Вдох - чмок - выдох…Он прислушался, стараясь понять, что его разбудило, что не дало ему вынырнуть, что не дало ему….

Вдох - чмок - выдох… Звук аппарата почти не мешал, Он его почти не слышал… почти…

За окнами наступило небольшое затишье, а потом ветер взвыл, как бы наверстывая упущенное время, и дождь перешел в снег. Яблоко начало покрываться корочкой льда. Он снова опустил голову и в этот момент, между вдохом и выдохом аппарата, снова услышал стук.

Он затаился, ожидая следующего удара, наклонил голову, борясь с усталостью, стараясь не слушать звука искусственного вдоха-выдоха, чтобы понять, наконец, что помешало ему успеть вынырнуть в лагуне…

Вдох - чмок - выдох… тишина… Вдох - чмок - выдох… Глаза слипались... Вот Он снова увидел светлое пятно в воде, выход из пещеры, вот уже… Вдох - чмок - удар.

Он вскочил и бросился в глубину палаты. И в тот момент, когда Он выдернул из розетки вилку АД, яблоко сорвалось с ветки, заставив ее дернуться вверх, и полетело вниз, на мокрую, пропитанную дождем землю, медленно застывающую от первого мороза.

Ветер внезапно стих. В наступившей тишине яблоко глухо ударилось о корень дерева и треснуло, исторгнув коричневое глянцевое семечко.

А там, наверху, в палате ИТ, уронив голову на руки, спал человек, счастливо улыбаясь тишине и возможности, наконец, вынырнуть к свету.

Елена Соловьева