Мне навсегда запомнился тот ясный майский день, когда мы всем десятым классом писали сочинение на странную тему «Моя … - Мой». Имелось в виду, что расторопные учащиеся напишут что-нибудь про свой город, страну, отца, наконец.

Школа у нас была экспериментальная и мы привыкли к педагогическим выкрутасам учителей.
- Моя, так моя, - решил я, но в голову ничего не лезло. По-настоящему «моего» у меня ничего не было – даже раскладушка, на которой я спал в комнате тетки, и то была ее.

Про страну и город писать не хотелось. Я обвел взглядом класс. Все склонились над листками бумаги и что-то старательно писали. Мне всегда легко приходили в голову всякие сюжеты, но в тот день я был словно в ступоре. Ничего не получалось. Слева от меня в третьем ряду у окна копошилась с платочком коротко стриженая девушка с приятными чертами лица и отвратительным характером. Это была недотрога, хотя и мастер спорта по плаванию, независимая и гордая Инга Розенвассер.

Через несколько минут я поймал себя на том, что пишу о ней, о Розенвассер. А мне только начать!…

Я первым сдал свою работу и вышел в светлый коридор, где маялись родители.
- Ну как, трудно было писать? – участливо спросил меня молодого вида мужчина в генеральской форме.
- Мне не было трудно, - скромно признался я, - но это всего лишь репетиция выпускного сочинения.

Через неделю на уроке литературы стояла тишина. Учительница Клара Герасимовна, сочная энергичная молодая женщина с немного удивленными глазами торжественно вынула с портфеля стопку листков с нашими сочинениями.
- Дорогие мои друзья, я отдаю отчет в том, что у нас постоянно в школе идет эксперимент и вы мыслите вполне неординарно. В общем, оценки за ваши работы неплохие, но для выпускного сочинения вы все грешите грамматическими ошибками.

Мы все расслабились, понимая, что обычной выволочки не будет.
- Конечно, тема была не очень сложная, и вы все с ней справились. Девочки, как правило, писали про кошек, собак, братьев и сестер, а вот мальчики меня удивили. «Мой велосипед», «Мой любимый ЦСКА». Один молодой джентльмен даже написал о своем …, простите, носе. Это его дело, в конце концов. Но меня приятно удивил Женя, который достаточно откровенно описал свою подругу из класса.
- Из этических соображений я не могу назвать даже тему его сочинения, но если вы не возражаете, я кое-что прочту из этого произведения. Быть тебе журналистом, Женя!

Класс загудел и притих. Одиннадцать девиц косились на меня и ждали, что им прочтет Герасимовна.
- Ее пружинистая походка приводит меня в восторг в школе и на улице, когда я незаметно иду за ней. Эти прищуренные глаза, эти восхитительные приподнятые скулы и ершик темных волос на голове! – Клара Герасимовна читала с чувством, словно она была объектом моего внимания.
- Особенно мне импонирует в сочинении Жени его отступления, так сказать, на историческую тему. Слушайте – в их районе Поволжья жители деревень носили фамилии своих помещиков. Так случалось, что левая сторона села состояла сплошь из Розенбергов, а правая, скажем, из Штолцев, - простодушная Клара Герасимовна даже вспотела от напряжения.

Теперь весь класс уставился на покрасневшую от смущения Розенвассер.

А Инга с недоумением вперилась в меня своими рыжими глазами. Она действительно была очень хороша в гневе! Но с этими могучими плечами она могла и по шее дать кому угодно.

Я в отличном настроении подходил к дому, когда за моей спиной послышалось злобное шипенье:
- Пружинистая походка ему приглянулась, волосы ершиком!? Щас как врежу между рогов, мечтатель хренов! – и Инга вплотную приблизилась ко мне. Я неловко чмокнул ее в губы и тут же был заключен в железные объятия пловчихи. Моя Розенвассер продолжала жалить меня злым взглядом, но на ее милом лице появилась какая-то загадочная улыбка. Потом она легонько дала мне пинка, и я отлетел в кусты у дороги.
- Вы, мальчики, все розовые сопли пускаете по моей ладно скроенной фигурке, а я тем временем часами из бассейна не вылезаю и медали для страны завоевываю в трудной борьбе. Что ты с этими плечами делать-то будешь, козлик мой, а? – неожиданно спросила она меня и игриво подмигнула.

Об этом же меня спрашивали с поганой ухмылкой и мои однокашники вплоть до выпускного вечера.

В конце июня наш класс комфортно расположился на речном трамвайчике. Мы с восторгом плыли по Москве реке, укутанные заботой родителей и приятно удивленные чувством неожиданной раскованности в общении. Некоторые принялись рьяно целоваться прямо на глазах у смущенных родителей. Рядом с Розенвассер крутился лохматый породистый парень из параллельного класса, известный в школе под прозвищем «Лукавый Костя».

Я сделал вид, что увлечен очаровательной желтолицей Тамарой Хон. Я тоже весьма либерально обнимал вьетнамскую куколку и даже несколько раз поцеловал ее в маленькое хитрое ушко. Вина было выпито мало, но кураж у пассажиров появился уже от самого осознания своей свободы. Все танцевали и пели. Тут равных не было у Лукавого Кости – он действительно превосходно играл на гитаре и великолепно пел цыганские романсы. Потом Костя забрался на стол у самого борта и стал отплясывать лихую чечетку. Пароходик качнуло, и Лукавый Костя с матом полетел в прохладную воду.
- Я тону, бля… Спасите меня! – орал он не своим голосом, барахтаясь в мутной воде.
Никто не заметил, как моя Розенвассер сбросила с себя салатного цвета коротенькое платье и прыгнула в воду. Костю течение относило все дальше от речного трамвайчика, но в несколько мощных гребков Инга, словно на тренировке, приблизилась к орущему парню. Она жестко схватила его за подбородок и держалась на воде в ожидании милицейского катера, подруливавшего к ней. Наш пароходик старался вовсю после звонкого крика десятков глоток «Человек за бортом!», но катер подобрал находящихся в воде Ингу и Костю раньше. В тот же миг я схватил платье Розенвассер, засунул его в пластиковый пакет и прыгнул в реку.

- Вот так перебрали выпускники, - удивлялись милиционеры, вытаскивая меня из воды. Я не отрывал взгляда от моей Розенвасер, тихо сидевшей на лавке катера. Рядом противно скулил позеленевший Лукавый Костя. Все, что природа дала Инге, проявилось сквозь намокшее розовое белье. Милиционеры с восторгом поглядывали на спасенную и, наверное, разозлились на меня, когда я протянул ей пакет с платьем.

В течение последующих пяти лет я не совершал больше подвигов ради моей Розенвассер. Мы учились в разных институтах, хотя я иногда встречался с ней у нашего дома. Никакого развития отношений не было. Несколько раз я видел ее в обществе Лукавого Кости и испытывал горестное чувство утраты.

После окончания института я работал в российском торгпредстве в Германии. По телевидению шел показ международных соревнований по плаванию. Они проводились в Штутгарте.

Неожиданно заиграл гимн России и на подиуме я к великой радости увидел мою Розенвассер. Она стояла на верхней ступеньке, ее грудь украшала золотая медаль. Мне казалось, что глаза Инги со знакомым прищуром смотрели прямо на меня.

Три часа гонки по автобану и я в Штутгарте. Без труда нашел отель, где остановилась российская делегация.
- Привет, моя милая Розенвассер, - смело начал я, услышав ее голос в телефонной трубке, - я приехал сюда, чтобы сказать тебе «Я знаю что делать с твоими восхитительными плечами! И вообще…»
- Женька, это ты? Опять принялся за старое? – радостно спросила меня Инга.
- Я работаю в Бонне и не хочу больше тебе никуда отпускать.

Трубка молчала в течение нескольких секунд, потом Розенвассер выдохнула:
- И я тебя тоже, дурашка!

Евгений Леоненко