Ясным декабрьским днем Олег Рогов медленно прогуливался по парку санатория, радуясь не- ожиданному прохладному солнцу, искрившемуся раннему снегу на рябиновых гроздьях и не успевших опасть кленовых листьях. Он радостно вдыхал терпкий воздух осеннего леса и, по странной привычке, умудрялся думать сразу обо всем.

... Внезапно Рогов оказался в облаке восхитительных, тонких духов, напомнивших ему о первой поездке в экзотическую Западную Африку лет десять назад. Вслед за ароматным облаком появилась элегантно одетая незнакомая ему женщина. Она стремительно шла по парку, вглядываясь в сосны в стороне от дороги. Лица ее он не увидел, отметив изысканный вкус одежды, стройные длинные ноги в леопардовых лосинах и короткую замшевую куртку. Дама была высокого роста, за ее быстрым шагом еле поспевал санаторский кот Павлин. Обычно вальяжно располагавшийся в любой обстановке, черный котище поспешал за высокими желтыми сапожками женщины, бесшумно семенил за женщиной, не отрывая восхищенного взгляда от ее фигуры. Неожиданно для себя Рогов прибавил шаг и тоже припустился за удалявшейся незнакомкой. Ее длинные черные, заплетенные в замысловатые косички волосы, летели вслед за ней словно послушные птицы. Короткая розовая юбка под курткой пикантно обтягивала тело, изменяя форму в такт движений женщины.

"Что же это я", - лихорадочно думал Рогов, - "хуже всех других отдыхающих? Держался, понимаешь, целых двенадцать дней, а судьбой отпущено всего-то четырнадцать! Танцевал всего два раза с влажной сибирячкой, а времени-то для активного джентльменского отдыха совсем в обрез! Через два дня снова в Москву, в родную редакцию, к вяло-трепетной дочке и жене Тине-Алевтине, разбухшей, как тесто в кадке, за последние спокойные академические годы".

"Ах, Тина, Тина! Милая моя пятипудовая дурашка, профессор филологии, специалист по уникальным диалектам Западной Африки, свихнувшаяся на мелодичном языке народности Пу-у, диалект которой знали всего несколько прохиндеев-сомалийцев или конголезцев, выдававшие себя за истинных пагасей и третий год защищавшие в Москве диссертации по истории языка и шести диалектов Пу-у под руководством Тины".

Рогов прибавил шагу и уже обогнал задыхающегося, сконфуженного кота.

"Что дали тебе, Тина-Алевтина, эти бесконечные домашние посиделки с африканцами в трехкомнатной квартире? Эти жуткие свистки, притоптывания и хрюканье диссертантов, уплетающих не только бутерброды с ветчиной, яичницу с помидорами, но и все овощи, а заодно и фрукты в доме?" Бедная, наивная Тина, верящая в будущее процветание народности Пу-у и свое собственное благополучие за счет сомнительных представителей этого немногочисленного клана в крохотной африканской стране. Рогов почти догнал женщину. Прозрачные струйки духов волновали его воображение. Он ускорил движение, еще два шага и ...

"Ай, черт!" - вскрикнул он и застыл в позе крестьянина, возвращающегося с работы. Резкий спазм радикулита сковал его шею, руки и ноги, и он застыл, словно изваяние, в парке отдыха на подтаивающем снегу в нелепом положении.

Женщина обернулась, не замедляя шага. Очевидно, было что-то трагическое в картинно застывшей фигуре немолодого, высокого человека в самом центре пустой аллеи парка.
"Ви что это?" - проговорила она неуверенно и подошла к скульптурно застывшему Рогову, - "Ви болеть?".

"Я не болеть, я застыл, играя в "замри!" - тяжело дыша, выговорил Рогов, балансируя на негнущихся ногах.
"Не хочу играть в парк!" - серьезно сказала женщина и озабоченно посмотрела в глаза Рогову. - "Понимаю, ви - пяный мужик?"

Теперь Рогов увидел, что перед ним стояла ослепительная чернокожая женщина.
"Простите меня, вот разбил радикулит или как там у вас называют - люмбаго, сволочь!"
"Сволочь!" - согласилась женщина и осторожно обняла Рогова, удержав от падения.

Такие проделки с Роговом радикулит устраивал не впервые. Несколько лет назад он приехал в командировку в Прагу и застыл в тамбуре вагона в позе священника, воздающего хвалу солнцу, небу, господу Богу и всем другим добродетельным персонажам новелл. Его, словно статую, с распростертыми руками доставили в местную неврологическую клинику. В течение двух недель роговское тело мяли, кололи, сдавливали, щипали и гладили нежные руки врачей и массажистов перед восхищенной аудиторией студентов-медиков: "С вашим видом остеоходроза вас нужно занести в книгу рекордов Гиннеса" - искренне говорил чешский невропатолог. "Или меня держать в банке со спиртом", - весело шутил Рогов, вовсе не радуясь своему уникальному виду заболевания.

... Так и стояли они вдвоем посередине аллеи - высокий, сутуловатый главный редактор журнала с вытянутой в популярном приветствии рукой и невесть откуда появившаяся в подмосковном санатории африканка.

Отдыхающие понимающе подмигивали Рогову, с любопытством рассматривали экзотическую женщину и неспешно продолжали свой послеобеденный моцион. Времена, слава Богу, изменились, интернациональная любовь и дружба в общественных местах перестали быть предметом осуждения.

Стоять Рогову было нестерпимо больно, хотя в объятиях молодой африканки он чувствовал себя в меру комфортно. Вспоминая английские слова, Рогов объяснил женщине, что женат, имеет взбалмошную дочурку семнадцати лет, работает в издательстве, а в санатории решил немного отдохнуть среди елей, кленов и добрых людей.

"Я не понимать английский!" - вежливо, с улыбкой сказала женщина. - "Приезжать Сенегал, имею французский и плохой русский".
"Уи, мадемуазель, се трэ бьен!" - развеселился Рогов. - "Же мапель Олег".
Же проблем..., а потом вовсе некстати добавил, - Же не шарше па ля фам".

Большего, увы, главный редактор по-французски не вспомнил, но на всякий случай брякнул "симонифик" и загрустил.

Однако сенегалка не слушала его, продолжая тихонько подталкивать большое, не сгибающееся тело Рогова к скамейке. Она громко и внятно объясняла ему, что зовут ее Симона. В Москву приехала на семинар по африканскому кино и теперь живет у своего дальнего родственника-аспиранта МГУ.

"Аспирант - сволочь!" - убежденно констатировала Симона. - "Говорить много, делать мало!" И подумав, она грустно добавила, обнажив снежные зубы: - "Плехо и мало!"
При этом она энергично встряхнула Рогова, чтобы и до него дошел смысл ее вердикта безликому несчастному африканцу.

"Вот и у них такие же проблемы случаются", - отметил про себя Рогов и почувствовал, что ему уже заранее не нравится этот дурацкий аспирант-родственник.
"Плехо, но ведь делал, мерзавец", - с грустью думал Рогов, ощущая на своей груди теплое, сильное дыхание Симоны.
"Месье" - обратилась она к проходящему по аллее мужчине в тренировочном костюме, - "у нас имеется проблем".
"Мне бы ваши проблемы, мадемуазель" - хмуро ответил семенящий по дорожке человек и продолжил свой путь.

"Сволочь старый?" - спросила Симона.

Рогов хотел объяснить непосредственной африканке, что данный гражданин не был гадким человеком, хотя и возглавлял Главлит до 1989 года. И вообще, плохие слова, типа "сволочь", следует употреблять избирательно, в особых ситуациях. Он тут же подумал, что такой красивой, необычной иностранной женщине все можно...

"Наипикантнейшая ситуация у нас получается, милейший Олег Кириллович" - соловьем заливался главный врач санатория в своем громадном кабинете, куда на больничной койке с колесиками привезли через полчаса несгибаемого и окоченевшего Рогова.

"Про вас по санаторию уже пошла слава свирепого Дон Жуана-интернационалиста" - веселился врач.
"Пусть славят, пусть клевещут", - устало согласился Рогов, - "со мной это приключилось впервые в Праге лет шесть назад".
"И тоже, извините, с тропической африканочкой?" - не унимался доктор, выбирая на роговском теле удобное место для укола. Рогову неожиданно пришла мысль, что неожиданная популярность ему как раз на руку: возвращаться в Москву "на щите" ему не хотелось, в больницу ложиться тем более. Не выкинут же его из санатория как живой памятник злобному радикулиту!

"Нет, в тот раз была словачка, пловчиха, но очень деликатная женщина!" - поддерживая игривый тон глав, сказал Рогов, - "только поза моей внезапной окаменелости была более выразительной..."
Дверь в кабинет отворилась. На пороге сверкала ослепительной улыбкой Симона.
"Жить или умирать?" - серьезно спросила она.
"Жить, мадемуазель, жить, вивр по-вашему, и получать от жизни боку де плезир", - засуетился главврач и жестом пригласил Симону войти в кабинет.

"Бедный мужик ... мужчина!", - озабоченно проговорила она, - "один в буше. Снег. Холодно. Болеть. Стоять. Вдруг женщина из Африки! Я женщина Симона помогать Олег! Два часа помогать. Симонифик! Люмбаго сволочь" - заключила она, мягким движением приблизилась к доктору и влажно поцеловала его в глаз.

"Мадемуазель," - невозмутимо заметил доктор, как будто ему то и дело целуют глаз яркие заморские дамы. - "Нужна ваша помощь. Асистанс, понимаете ли! Люмбаго, как вы изволите выражаться, лечат не медикаментами, а человеческим теплом! Исключительно теплом, мадемуазель вы моя!"

И весельчак доктор показал в движениях, как лечат больного люмбаго теплом. При этом он деланно нежно обнимал Рогова, прикладывал свою седую голову к его плечам и подкладывал под щеку сложенные вместе руки.
Симона расхохоталась.

"Весь жаркий Африк помогать Олег! Тре бьен!", - с этими словами она подошла к Рогову, нагнулась над его головой и приложила большие вишневые губы к его лбу. - "Уи, хорошо. Весь Африк не надо - один Симона помогать Олег Рогов !"

Либеральное санаторское начальство из-за уважения к журналу Рогова и романтического ореола вокруг его неожиданной дружбы с Симоной перевели несгибаемого главного редактора в отдельный бокс на втором этаже. В боксе уже несколько часов дожидался усталый и злой черный кот Павлин. Он мрачно воспринял появление постояльца и с вожделением и трудно скрываемым ужасом смотрел на дверь, из которой только что вышла Симона.

Из окна виднелись аккуратные аллеи вечернего парка с серыми тенями гулявших в нем людей.

Рогов позвонил жене в Москву и сообщил о вынужденной задержке.
"Ох, беда мне с тобой, Олег!" - вяло проговорила Тина. - "А кто же будет с Джимом гулять?" - тут же, на той же ноте, добавила, - "Да положите все это на пианино!"
"Положил", - ответил Рогов спокойно, представив себе очередной кремовый торт от представителей народности Пу-у.
"Да это я не тебе, тут у меня диссертанты. Сам понимаешь, в институте их принимать не совсем удобно".
"Неудобно в институте", - бесстрастно согласился Рогов и положил трубку.

Кот громко икнул во сне и, не просыпаясь, сладко потянулся.

Через пять дней уколы, лекарства и веселое щебетанье главврача позволили Рогову довольно легко разгибать спину и сидеть в кровати. Обошлось до поры без африканского тепла - Симона приходила только один раз, оставив после себя обворожительный аромат духов, взъерошенного кота и взволнованного Рогова. От теплоты их первой встречи не осталось и следа.

"Напрасно я французский словарик выклянчил у библиотекарши", - грустно думал Рогов, однако в крошечную книжечку заглядывал, готовясь к возможной встрече. Ему уже рассказали, что к Симоне на роскошной машине с красными номерами приезжал месье, тоже по виду из Сенегала, солидный мужчина.

"Но что-то у них там не вышло", - сообщил доктор, - "так с чемоданом и вылетел месье из ее номера. Часу не прошло!"

Симона появилась в его апартаментах после ужина. На ее лице, словно две голубоватые луны, пылали большие, почти светящиеся глаза. Она была особенно хороша в яркой с сиреневыми цветами блузке и рыжих джинсах.

Рогов сидел у окна, всматриваясь в ту самую аллею, где они совсем недавно познакомились. В углу комнаты хищно изгибал черную спину кот Павлин, словно не веря в появление Симоны. Но благоговение к гостье взяло верх, кот исключительно на нервной почве напикал у портьеры и снова картинно выгнул спину.

"Симона принес тепло Африк!", - серьезно сказала она и подошла к не скрывавшему своего волнения Рогову...

Утром кот с презрительным любопытством разглядывал две разноцветные головы на подушках. Он бесшумно взлетел на спинку кровати, лапой осторожно потрогал волосы Симоны и с укором уставился на безмятежную улыбку, заснувшую на лице Рогова. Кот скорее ощущал, чем понимал, что этой ночью произошло нечто большее, чем встреча мужчины и женщины. И так продолжалось несколько ночей подряд, из-за чего зверь почти забросил свои обычные дела, чувствуя себя участником какого-то нового, неосознанного явления. В ту памятную ночь, сжатый в крепких объятиях Симоны, утонувший в ее первозданной ласке Рогов, вновь осознал наличие другой, чувственной, неизвестной ему жизни, от которой его отгородили условностей и придуманные табу. От жаркой схватки в объятиях Симоны он не вышел победителем, хотя и не стал побежденным. Это его настолько удивило, что он снова бросился в яркую темноту ее тела, ее рук, ног и необыкновенно ласковой кожи. Она нежно принимала его и бережно дарила свою радость.

А потом в его воспаленном сознании проскочила крохотная молния, словно змейка прошуршала в траве. И он почувствовал явный светлый поток, словно вырвавшийся из закупоренного сосуда... Это был поток нужных, так недостававших ему французских слов. Все когда-то выученное им в школе, институте и на специальных курсах вдруг обрело смысл и встало на свои места, и он утром неожиданно для себя стал рассказывать Симоне не о себе, а об этих проклятых табу, которые всю свою сознательную жизнь соблюдал. Глаголы путались с существительными, предлоги летали между слов, как блохи, но все это было его свободной речью перед первой полюбившей его сильной женщиной.

Потом он рассказал ей об издательском доме, идиотках Зине и Зое из отдела "Жизнь" и о своем заместителе Борусевиче, свихнувшимся на рыбной ловле и молодых девицах. Он признался Симоне, что еще до перестройки написал роман, который бы принес ему славу, случись ему быть чуть смелее. Публиковать роман уже в "свободные" времена ему показалось пошлым, так как заветные страницы родились раньше, и торговать ими на пиру во время чумы он не захотел. Рогов признался, что в своем процветающем журнале он написал несколько душевных, тонких статей, за которых ему не стыдно.

"Мы не свиньи, рушащие дубы из-за горстки желудей!" - возбужденно убеждал он Симону. "Если мы позволим расплескать свободу в возне за лишнюю тысячу долларов, нас возненавидит и проклянет весь мир - второй перестройки не будет - нам не дадут ее сделать! Мы растранжирили свободу слова и успели разжиреть за какие-то десять лет!"

Симона с удивлением слушала обретшего дар нормальной речи Рогова. Выпускница Сорбонны, она была далека от тонкостей политической жизни незнакомой ей страны, которую она, тем не менее, всегда считала великой - Достоевский, Чехов, Гагарин, Горбачев, Ростропович. Словно ребенка укачивала она в своей нежности разомлевшего Рогова. "Еще один грустный русский - Чехов тоже был грустным".

Через неделю за ними приехала редакционная машина, и они направились в Москву праздновать Новый Год. На заднем сиденье между ними мягким комком устроился кот Павлин, окончательно решивший вернуться на свою историческую родину в столицу. Шел сильный снег. Рогов лихорадочно рассказывал Симоне о друзьях, работе, дочке, своих впечатлениях от поездок по миру, о первой странной любви к соседской девочке тридцать лет назад. Он говорил без умолку, словно боясь, что его озарение и дар внезапно закончатся, река его красноречия превратится в слабенький ручеек, и он не перейдет мост, отделяющий его от реальной, сильной, откровенной и непонятной ему женщины. Они уже подъезжали к Москве, когда Симона захотела потрогать руками настоящий "ньеж" - снег. Из машины все вышли с удовольствием, даже Павлин не выгибал спину и чинно стоял рядом с машиной, проклиная качку и бензиновые запахи.

Симона и Рогов резвились в снегу у дороги. Она делала легкие, рассыпчатые снежки и бросала в кота и в него. Он уворачивался, смешно прыгал между кустов и вдруг застыл, нелепо выбросив вперед левую руку, являя собой известную всему миру статую.

"Симона, а как у вас в Сенегале с работой журналистов?" - неожиданно спросил он ее, не обращая внимания на свою окаменелость.
"Как везде, мерд! Shit !" - ответила она смеясь и запустила ему снежном прямо в глаз.
"Едем в Сенегал?", - неожиданно серьезно сказал он и посмотрел ей в глаза.
"Куда?" - не поняла его Симона, отряхивая рукой снежинки с его лица и волос.
"Туда! Туда, на юг! К тебе в Сенегал" - внятно произнес Рогов и почувствовал легкий щелчок в затылке, словно опять хрустнул и оборвался кровеносный сосуд.

"Я не понимать тебья!" - с обидой повторила Симона, а он продолжал возбужденно говорить на незнакомом им обоим языке, сопровождая свою речь легким посвистыванием, цоканьем языка как это делали пагаси-аспиранты народности Пу-у. Вскоре у обочины остановился автобус с туристами. Странную пару фотографировали и снимали на видео. Яркую африканку в огненно-желтой куртке и неподвижного мужчину, указывающего всем направление на далекий Юг через Домодедово, Каширу, Ростов, Новороссийск, Стамбул, Каир, Дакар… Шел густой, почти нереальный в своей сказочной красоте снег.

До Нового года осталось всего два дня…

Е. А. Леоненко