Эпизод 1

Я помню тот июнь - последний июнь двадцатого века. Я шёл по Молчановке, шёл домой с работы, которая приносила мне дохода долларов 150 в месяц. Но тогда меня это мало беспокоило. Я был молод, была пятница, я вкушал пиво и предвкушал выходные. На перекрёстке я встретил её.
-Привет!
-Привет!
Её потрясающий голос опьянял ещё больше, рысьи глаза - подлые, порочные, прекрасные глаза сверкнули, закружилась моя головушка, слетела с плеч, закатилась в кусты. Пропадаю, sos!
-Погуляем с собакой, а?
Это какой-то гипноз, теперь-то я это знаю. Тогда же я решил - почему же не пообщаться: дома всё равно делать нечего.
Мы шли по улице бок о бок, я косился на её гордый профиль. Кто твои предки, милая, какие коварные аристократы намешали здесь своей крови на мою погибель? Грудь твоя, не стянутая бельем, двигалась под майкой в такт походке. Ты что-то говорила, но не интересен, непонятен был мне твой рассказ - я любовался тобой. Собака вышагивала впереди как лев по саванне, металлический намордник вспыхивал на солнце. Императрица, фаворит и бодигард - мелькнуло в моей голове. Прохожие уступали нам дорогу, косились на нас, в основном из-за собаки, но я думал, что их интересуем мы и был страшно горд.
Интуитивно понимая, что надо давить интеллектом, я начал громоздить чудовищную чушь, противно мемекая при этом:
-Я считаю, эээ, что в современной литературе, эээ, если можно так сказать, эээ, я предпочитаю классику, эээ, и т. д.
Зелень во дворике источала нестерпимый, терпкий запах московского лета. Брызнул легкий дождик и также моментально прекратился, где-то вдали рокотал гром, но я был уверен, что грозы не будет. Я не мог представить разлучившего нас ливня, вдруг я больше тебя не увижу. Так видимо сходят с ума.
-Ты сошёл с ума!
Сказал мой товарищ.
Я поссорился с товарищем.
Через шесть месяцев мы поженились.
Через год мы развелись.

Hаши дни

В вагоне было как обычно нестерпимо душно. "Вот странно", - подумал он, - "лето паршивое, а всё равно душно". От стоявшей рядом тетки разило подмышками и дешёвым парфюмом.
"Откуда я взял всё это бланманже: бодигарды, рысьи глаза, что за сопли. Всё было так, только без этого слюнявого бреда. Кстати сейчас тоже июнь, а какое всё же паршивое лето. Чего я так тепло оделся? Запарился уже! Зачем вспоминать подобные вещи в вонючем вагоне метро? Что за манера всё время предаваться ненужным воспоминаниям?"
Вдруг неожиданно и довольно болезненно укололо в сердце. Он резко и сильно задышал ртом - это ему помогало.
"Однако так можно и ласты склеить. Это в тридцать то лет. Интересно, сердечко или невралгия?"
Тётка неприязненно посмотрела на него и отодвинулась подальше.
"Спасибо! Хотя... Это она наверно подумала, что я ртом дышу, потому что от неё так воняет. Вот, дура, пялится ещё".
Сидевшая напротив старушка участливо посмотрела на него.
-Сынок, тебе плохо? Может валидольчик, у меня есть.
-Да не, бабуль, спасибо, всё в порядке.
От проявленного старухой внимания стало немного легче. Он вышел на "Арбатской", решив пройтись. На улице было прохладно, паршивое лето, что же поделать. На переходе, лавируя между X5-ми и140-ми, он споткнулся. Снова предупреждающе кольнуло в груди. Что-то неприятное и тревожащее было в этих участившихся уколах. Пешеходы валили по мостовой бесконечным потоком и он, хмуро глядя в землю, старался не смотреть на их довольные физиономии. Он шёл мимо Дома книги, вдруг:
-Опа, кого я вижу! Вадька!
-Мишка! Ты?
-Я, кто же ещё. А ты старик похудел, молодца. Ну, давай-ка пойдем где-нибудь посидим, потреплемся. Не каждый же день с тобой встречаемся.
-Да я, Миш, чего-то не очень, здоровье что-то, хандра, денег опять же нет.
-Ну, это не твоя забота. Пошли, а то обижусь.
Обижать Мишку не хотелось.
-Ладно, Мишук, пойдем, здесь рядом есть местечко - вкусно и недорого.
С Мишкой Яшвилем он был знаком достаточно давно, ещё с института. Мишка учился на другом факультете, но они познакомились во время работы в редакции студенческой газеты. В редакции писали так же тексты для студенческого КВН, куда он успешно сплавлял свои стишки. Мишка же вообще ничего не писал, да и тяги никакой к литературе не имел (впрочем, как и ко многим другим предметам), но почему-то ошивался постоянно в редакции. Но никто его не гнал, парень он был весёлый и шумный, всегда готовый помочь в какой-нибудь мелкой, но вредной проблеме.
Он часто шутил над Мишкой, называя его Митрофанушкой или неотёсанным князем. Первое Мишка понимал и не обижался, на второе - страшно дулся. Позже, прознав о том, что является однофамильцем князя Яшвиля - одного из убийц Павла I,стал надуваться ещё сильнее, уже от гордости. Видимо, каждому приятно сознавать, что он, возможно, состоит в родстве с князем, пускай даже и с убийцей. Кстати, истинная причина мишкиного отирания в газете выяснилась чуть позже, на третьем курсе, когда он неожиданно женился на Лере, девушке из их редакции.
Мишка накладывал салат и разливал водку.
-Ну, как ты, старичок, где трудишься?
-Да я, Миш, долго нигде не работал, а сейчас пристроился в один журнальчик.
-Постой, ты же вроде не журналист, а этот... историк.
-Миша, кушать что-то надо.
-И что платят?
-Какое, Миша, хорошо, что хоть не гонят.
-Ну ладно старичок, давай, за встречу.
Минут через тридцать, когда взяли ещё одну, он решил что его очередь задавать вопросы. Мишка покраснел, стал бурно жестикулировать, и стало понятно, что скоро он поплывет.
"Странно, а меня чего-то не цепляет. Ну ладно, хоть поем, и то хорошо. Дома, по-моему, в холодильнике один лёд".
-Миш, а ты всё с Лерой?
-Да куда же она от меня. Я ведь поддержка и опора. Сейчас с тестем такую штуку раскручиваем что о-го-го...
Неожиданно противно зазвонил мишкин мобильный.
-Да. Хорошо. Нет позже. Кто пьяный, я пьяный? Ну ладно, ладно не шуми, я всё понял. Да.
-Она?
-Кто же... Вот скажи, что бабе надо, одета - обута, цацки там всякие, тачка, заграница. А всё равно спину грызет и грызет... Чего ей не хватает?
-Может немного внимания.
-Хрена, внимания, просто все они шлюхи, и так и думают, как своим мужикам насолить.
-Ну что ты, твоя то не шлюха. Хотя я вспоминаю один случай на даче, но это было так давно, и вы не были тогда женаты.
Мишка покраснел ещё больше, и вдруг коротко, без замаха ударил его по лицу. Из носа потекла кровь. К ним подбежали какие-то люди, официанты.
-Извините, мой товарищ перебрал, мы сейчас уйдем, счет, пожалуйста.
После он долго плескался в туалете, смывал кровь, угрюмо глядя на себя в зеркало.
"Кой черт дернул меня за язык. Не понимаю. Это же надо себя довести до такого состояния, бросаюсь на всех как собака. Да и он тоже хорош, что я ему, император? Черт, нос болит. Ну, он сам виноват - нельзя быть таким слепцом, только сейчас начинает понимать те вещи, которые меня-то мучают столько лет. А ведь такой пройдоха. Надо бы извиниться всё же, я больше виноват".
Когда он вернулся в зал, Мишка сидел за столом скрестив руки на груди и уставившись в стену. Он подошёл и встал рядом.
-Пойдем?
-Погоди, присядь.
--Миш, прости, я в последнее время сам не знаю что говорю.
-Вадь, ты меня прости, ты ни в чём не виноват. Я, ведь, знаю, что она делает, но ничего, ничего не могу... Да ну её. Эй, официант, ещё выпить и пожевать чего-нибудь.
Дальше начался банальный загул. Они выпили ещё и поехали в какой-то клуб. После он помнил уже не очень отчетливо. Помнил потного, пляшущего Мишку, его же предлагающего выпить и спящего на столе. Смутно маячили две блондинки, смеющиеся и визжащие невпопад. Но все это он вспомнил только на следующий день.
Он пришёл домой под утро и долго ковырялся в замке: пустые пальцы всё время выпускали ключи. Наконец, он зашёл в квартиру, сел на кухне у окна и закурил. На улице совсем рассвело, но ему не хотелось спать, он чувствовал, что смертельно устал. Он глядел в окно на блёклые крыши домов, на всё больше наливающуюся ярким светом полосу рассвета и снова ощутил укол в области сердца. Где-то внизу раздался шум подъехавшего автомобиля, хлопнула дверь, дворник заскрёб метлой по асфальту.
"Дыши, дыши, сейчас отпустит".
Но холодная тупая игла не поддавалась, боль вдруг стала резкой и горячей и неожиданно разбежалась по всему телу, заполняя каждую клеточку. Он вдруг отчётливо понял что умирает.

Эпизод 2

Я уже умирал несколько раз. Та, первая смерть - её я практически не помню. Я был слишком мал и глуп, чтобы при встрече с ней осознать, что это такое. Помню лишь руки, холодные, грубые руки врача, такие непохожие на мамины. Я испугался, попытался заплакать, но вместо плача издал какой-то хрип. И наступила темнота. После я узнал, что это называется анафилактический шок. Вторая смерть наступила значительно позже, в начале зимы, в декабре. Я лежал в постели и мучился похмельем после ночной попойки. Попойка была объявлена моим другом в честь того, что ты уходила от меня. Ты официально заявила мне об этом, я просил тебя одуматься, я валялся у тебя в ногах, и гордость моя душила меня.
Ты вошла ко мне и сказала о том, что не изменила свои планы. Я заглянул тебе в глаза и ужаснулся, они ничего не выражали, они смотрели сквозь меня, меня уже не было на земле. И ты ушла.
Ночью мне стало хуже. Молоточки ярости стучали в моей голове, безысходность душила меня. Сначала я не мог лежать, потом сидеть, потом только ходил. Я выкурил неимоверное число сигарет и прошел много километров. Так продолжалось три дня, а потом я заболел. Но у меня был друг, и он меня спас.

Наши дни

Но он не умер. Может быть, у него было и не совсем здоровое сердце, но он прекрасно понимал, что в наше время от тоски умирают только собаки. Он позвонил на работу.
-Алло, редакция журна...
-Это я, я заболел, выйду денька так через три.
-А, ну понятно, понятно. Вадим, не забудь о статье к десятому, а то оторвут сам знаешь что.
Он любил эту маленькую ложь и обманывал скорее себя, подготавливая к одиночеству. О, одиночество, какую оду мог бы посвятить тебе он. Эксперт одиночества - вот его второе имя. Как оно было ему приятно, и как он его боялся. Это видимо была настоящая любовь, и в своё время он даже смеялся - она и одиночество боролись друг с другом за него. Теперь же он боялся одиночества, оно давало слишком много времени для воспоминаний. Со временем этот страх дошёл до абсурда, он стал бояться находиться один в своей квартире, не спал по ночам, бежал на улицу, там были люди, и он чувствовал себя в безопасности.
"Да, довёл себя до клаустрофобии с манией преследования вкупе. Так скоро не к психологу придется идти, а к психиатру бесплатно доставят".
Безумно захотелось есть. Он заглянул в холодильник, тая маленькую надежду, ага - пусто. Чувствуя необычайный подъём, почти эйфорию, он быстро оделся, пересчитал остаток денег и подошёл к зеркалу.
"Так, нос после вчерашнего мордобоя болит, слегка припух, но синяков нет. Отлично. А Мишка всё же балбес. Ну а теперь..."
-В магазин.
Прикупив кое-какой снеди, он влетел в соседний магазинчик купить сигарет и тут же увидел её. Первым интуитивным желанием было развернуться и скрыться, но он знал, что не сможет. Он уже проходил это. Сколько раз он зарекался подходить к ней, останавливаться под окнами её дома, смотреть, как она разговаривает с кем-то, смеётся. В такие моменты он чувствовал себя обворованным и униженным, ненавидел себя за это. Но поздно.
-Привет!
-Привет.
-Как твои дела?
-Ты знаешь все мои дела. А твои?
-Ты же знаешь, Вадик, как всегда отлично.
Он всегда при встрече с ней разговаривал нарочито грубо, чтобы, не дай бог, она не узнала какие на самом деле чувства он испытывает в данный момент, она умела и любила поиздеваться над ним.

Они вышли на улицу. Накрапывал лёгкий дождь. Она протянула ему зонт.
-Помоги раскрыть, он что-то заедает.
-Да ну его, зайдем лучше в твой подъезд. Ты ведь домой?
-Да, отпросилась с работы. Ты же знаешь, я могу себе это позволить.
Они зашли в подъезд, закурили.
-Как мама?
-Более менее. А твоя?
-Хорошо.
Она бросила окурок. Он проследил за его полётом.
-Ну, я пойду.
Он облизнул пересохшие губы, внезапно пропавший голос стал сиплым.
-Постой! А как на личном?
-Отлично! Ну, пока.
И она ушла, покачивая полными бедрами.
"Как ей идут эти бедра. Ничто, кроме естественной полноты так не подчеркивает женственность. А её кожа, эта гладкая кожа! А глаза! О, какие это глаза! Как моментально меняют они цвет, в зависимости от освещения, так же быстро меняют они и взгляд: от наивного к просительному, от просительного к лживому, от лживого к хамоватому. Сволочь, о какая сволочь, мерзавка, дрянь! Как я ненавижу и люблю её!"
Он постоял ещё немного, и, поняв, что эта встреча перечеркнула весь его подъём, вышел из подъезда. Дождь лил нещадно, и он моментально промок. Он вернулся в магазин.
-Дайте, пожалуйста, бутылку водки.

Эпизод 3

Мой друг спас меня. Он заполнил собой огромную брешь в моей душе. Он стал моим братом и это не пафос. Я стал входить в его дом как родственник и платил ему тем же. Но я всё равно много пил и он пил со мной. Он привёл меня в спортивный зал и сказал что я рохля. И я стал тренироваться. Я сжимал гриф штанги и представлял что это твоё горло. И так вся злоба вышла из меня в железо. И я стал опять здоров.
Но через год я снова встретил тебя. Мне показалось, что ты изменилась, я был уже не злой, и тебе удалось подманить меня. Я попробовал яд твоих губ, отравился и сошёл с ума второй раз.
Мой друг сказал, что я дурак, и уехал отдыхать. Обратно он вернулся в цинковом гробу. Я скулил и выл, но ничего уже нельзя было вернуть. Была осень, и в эту ночь пошел первый снег. Я сидел в темноте и курил, я выкурил очень много сигарет, и у меня заболело сердце. И я начал умирать в третий раз. Ты спала, я наклонился над тобой и молил тебя не оставлять меня - ведь ты это всё, что у меня осталось и я очень тебя люблю.
Но время прошло и мне стало легче. Мы жили, и была только одна проблема - не хватало денег. Я всегда был ленив и не любил работать, впрочем, ты тоже. Есть люди, которые делают долги, есть те - кто дает в долг, а мы жили в долг. Надо было что-то менять, но я предпочитал плыть по течению. Это была ошибка. Постепенно начались изменения в нашей жизни. Сначала ты отказалась от близости со мной, сказав, что это тебя не интересует. Потом ты начала мне лгать и ложь твоя текла как вода из дырявого сосуда. Я стал раздражительным и злым и часто срывался на тебе, я чувствовал, что ты водишь меня за нос. Я стал ревновать тебя, но ты смеялась и говорила, что любишь только меня. А потом ты сказала, что нам надо отдохнуть друг от друга и ушла к своей маме. Первые дни ты приходила ненадолго, звонила и говорила, что скоро вернешься, и я поверил тебе. Но в один день ты не пришла домой ночевать и отключила телефон. И я понял, что мой друг был прав и что это - конец. И мне осталось только одно - умереть для тебя. Это оказалось неожиданно просто.
Через несколько дней мы расстались.

Наши дни

Он проснулся довольно рано. Последнее время часто мучила бессонница, а если и удавалось провалиться в сон, то спал крайне мало. Но это его не беспокоило. Его вообще почти ничто не беспокоило в этом прошедшем месяце. За весь этот месяц он ни разу не встретил её. С последней их встречи не было дня, чтобы он не думал о ней. Терпеливо, раз за разом, нарезал он круги по району, петлял по дворам в надежде встретить её. Часами стоял около её дома, вызывая подозрения у окрестных милиционеров, надеясь увидеть её в окне, но тщетно. Понимая, что свихнётся, он ничего не мог с собой поделать, стал вялым и безразличным ко всему.
Он машинально поставил сковороду на огонь. Он всё делал машинально, как автомат. Есть всё же было надо, хотя особой потребности в пище не чувствовалось. Подошёл к окну. За окном непрерывной стеной шёл дождь - паршивое лето продолжалось. Увидел на подоконнике потрёпанный томик Булгакова и небрежно открыл заглавный лист. Бросилось в глаза название - "Театральный роман". И вдруг его осенило. В его маленькую кухню словно ударила молния и поразила его наповал. Он выключил газ и дрожащей рукой прикурил сигарету.
"Роман! Мне нужен роман! Ну не с бабой какой-то, а написать роман. Но я ведь ничего никогда не писал, ну тискал статейки, но это так халтура, лакировка. Э, да что это я, появилась такая идея, а я сразу в кусты. Всю жизнь занимался не своим делом вот и сдрейфил. Я же историк, напишу исторический, или... или про себя, про свою жизнь. Опишу друзей, врагов, муки свои, радости. Скучно, скажете? Ничего, я не для вас, для себя. Издаваться мне не надо, я не честолюбив. Булгаков тоже не профессиональным писателем был и что?
"Ай, спасибо Вам, Михаил Афанасьевич!"
Кухня неожиданно осветилась ярким солнцем. Он снова подошел к окну. Беспросветный, серый дождь перестал и на мокрых, блестящих крышах играли яростные блики. Грязные тучи разошлись, обнажив пронзительно синее небо. Он глядел в это небо, и влажный московский воздух врывался в его легкие. И ему вдруг захотелось жить и жить долго...

Горбачёва Анна