В то день я себя чувствовала необыкновенно. Это было особое состояние какого-то патетического героизма, невероятного душевного подъёма. Я смело назову этот день СЧАСТЛИВЫМ. То было завершение поворота. I did it! (в переводе - Я сделала это!).

Это три слова по-английски, такие краткие и такие ударные, как пичикатто... Они чётко выражают совершённость содеянного. Мы с братом поехали навестить могилу нашей Бабушки Лели. Родители назвали её Еленой, но имя Леля осталось с ней навсегда. Она уже 45лет живёт в мире душ. Но именно в этот день мне было так важно и срочно прикоснуться к той пяди земли, которая последняя в этом мирском устройстве приютила её кости. А уж у неё - у Лели, позвоночник один из самых сильных, хребет всему...

Мы битый час искали это место. Плотные ветви деревьев и уже развернувшаяся в полную силу зелень разбивали лучи майского солнца на мелкие искры о гранитные плиты с золотыми буквами. Этот длинный в моей жизни час я кружила по ещё не протоптанным после зимы тропинкам со своим единственным Братом по этому царству усопших. И я чувствовала себя маленькой девочкой, которую мама послала гулять со старшим Братом, и она всё время боится потеряться. Как это и было раньше, в далёком детстве, когда мы бросали наши велосипеды на краю поля и пускались по полю с синими и жёлтыми цветами, "охотиться" за бабочками с сачками. Тогда в наших российских полях ещё "водились" всевозможные бабочки.

Через много лет моя дочка примерно в том же возрасте увидит сачок для ловли бабочек в витрине магазина старинных вещей в Париже и спросит меня, что это такое. Мне придётся долго объяснять моему ребёнку конца двадцатого века, что было тогда и что это за вещь такая - сачок. Я написала ей тогда в память об этой забавной истории:

Мы гуляли с дочкой по Парижу
И застыли у стеклянных витрин,
Никогда ещё яснее и ближе
Не встречалась она с детством моим.

Пройдёт ещё семь лет, и мы будем сидеть с Пабло на зелёном пригорке около Бейт Шемеша, где он мечтает построить свой Экологически-чистый Центр. Мы увидим одну жёлтую бабочку, выписывающую свои мелкие пируэты над белыми полевыми цветами в свете заходящего солнца, и Он расскажет мне, какое море бабочек вилось разноцветными полосами над необъятными далями полей Аргентины в той далёкой южной провинции страны Его детства... И всё это - и наши с братом бабочки из родной России; недоуменные карие глаза моей дочки в Париже, выросшей в Израиле; страстность красок аргентинского мальчика, чей отец был выслан ещё мальчиком за любовную записку на иврите из моего родного города Москвы в начале века - пронеслись вихрем земного кружения в моей голове в один миг в поисках могилы Бабушки.

Плутая по узким дорожкам между могильных оград, я забрела в своих воспоминаниях в леса нашего детства, которых мне так не хватает на моей сегодняшней Родине - в Израиле. Тогда, там, Брат рассказывал мне всякие ковбойские истории о диких лошадях, и мне всё время чудилось, что вот-вот из-за угла вылетят на меня эти необузданные кони и сметут нас с пути, и я даже иной раз слышала их топот вдалеке и начинала всерьёз сторониться…

Наверное, часть земли, что в низине, ещё не просохла от талых вод, и могила Бабушки Лели не захотела явиться нам в тот день. А я так издалека к ней приехала! С Земли могилы Царя Давида!

Голос Бабушки так и звучал у меня за спиной из-под колыхающихся над головой ветвей: "Это излишне, это так не важно - место... Душа моя давно не здесь, а с вами она всегда. И вы так много лет уже живёте каждый в своей жизни и в выбранной им самим стране, стране, где вы решили растить своих детей. И так много времени вы несёте в себе эту обиду - один на другого. Ищите меня, побродите вместе, по тропкам ваших воспоминаний и ваших душ. Ибо никто, как усопшие, не способны оживить. Загляните в ваше детство с выдумками и фантазиями. Верните тех мальчика и девочку из прошлого на час, не забывайте их. Вспомните - кто вы!... Вы брат с сестрой, вы поколение - после меня, моей дочери и вашего Дяди моего сына, который тоже не поехал с вами сегодня. Он-то знает, что вам надо сегодня соединиться, он-то знает ко мне дорогу, и на земле и на небесах. Вы сегодня впереди ваших четырёх детей, покажите им радугу вашей любви и только так вы сможете подарить им целый мир."

Мудрая наша Сафта (на иврите означает - Бабушка) из тропок, что уже давно перепутались у нас под ногами, соткала нам ковёр и бросила его на мост, что она перекинула в тот день между нами, мной и братом... Нашим душам ещё предстоит встретиться на этом мосту, соединяющим берега великой реки Времени.

Я летела в самолёте неделю назад в Москву навестить свою семью, а вернулась в тот день домой с Братом.

Через час мы сидели в кафе под названием "Вкус Востока" на нижнем этаже того дома, где оба мы выросли, за чашкой капучино. Кофе был вкусный, с Востока приехала я, и на сердце у меня была весна. Сафта "примостилась" около меня, и я чувствовала её взгляд на моём лице, как это часто со мной случается в последнее время. И не стоимость имущества, и не дарственная в семье, которую подписали "за моей спиной", уже не были мне важны. Я свою часть "наследства" получила. Моя доля со мной!

У папы на стенах квартиры всегда множество картин. Но в тот вечер глаза мои увидели только ЕЁ, только Она заговорила со мной и притянула мой взгляд, позвала меня внутрь своего холста. Пригласила меня быть ЕЁ гостьей, разделить с ЕЁ автором ту скромную трапезу, что была изображена на простом столе.

Художник поставил на него сковородку с глазуньей из трёх "глаз", гранёный стакан времён тридцатых. Оловянная солдатская ложка ожидала, что чья-то рука овладеет ею, ибо уже этот "кто-то" надкусил ломоть пшеничного хлеба да ещё с маслом, от вида которого в те годы люди падали в обморок. Общее настроение картины грустное. Голод и будничность, скука исходили от неё. Но вместе с тем на фоне общей депрессии стоял на бумажной скатерти кристальный шарик, похожий на солонку. Он переливался в своих гранях всеми цветами радуги и всеми надеждами мира. Он, как небесное тело, излучал свет далёких миров и соединял нас с будущим, дарил нам силу видения смотреть вперёд. Я его сразу узнала, он пришёл ко мне оттуда, он пришёл КО МНЕ... В эту секунду я подумала: "Кто Он был - этот человек? Который в эпоху уничтожения искусства и культуры, свободы, во времена начала сталинского террора, сумел прочувствовать свет надежды в конце столетия. Только сегодня в 2005 году до нас долетели колебания энергий его крыльев, как свет тех планет, что давно превратились в космическую пыль, а мы до сих пор видим его по ночам.

В ту же минуту я спросила папу, можно ли я возьму эту картину с собой в Израиль? Он не ответил мне сразу, чуть подумал. Только сказал, что эта картина попала к нам от Давида - его брата, моего любимого дяди, о котором стоит написать целый роман.

Утром папа тоже был с нами на кладбище. Но он не искал с нами по болотистым тропкам могилу русской Сафты.

Мы пошли с ним сначала на еврейскую половину кладбища. Посидели на пеньке около "тех" Сафты и Сабы, папиных родителей, Давида и его жены Ани, так несвоевременно и странно ушедшими из жизни. Смахнули ещё с осени сухие листья с памятников, навели порядок на том кусочке земли, где уже покоятся четыре пары наших предков.

Думаю, что папа что-то понял в тот вечер у картины, не зря мама всегда говорила, что он у нас партизан.

Вытянула я лёгким движением этот простой холст из-под стекла старой рамки, коснулась его пальцами. Боже, только тогда я заметила, что на нём стоит подпись с датой 1935 - год! Как я почувствовала эту с первого взгляда совсем не приметную картину! Весь рисунок-то - работа пастельными красками, такими непрочными, на кусочке ученического листа, сложенного вдвое сзади для плотности. Ему было уже 70 лет!

Римские развалины в моей любимой Кейсарии не взволновали меня так, как этот холст из предвоенных дней, излучающий свет далёкой нашей истории.

Я свернула полотно с любовью, и весь полёт домой - в Израиль, держала его в руках. Теперь это моя история тоже, и она была дороже всех частей моего "наследства".

Не снилось этой картине, что она когда-нибудь приедет в Израиль - на землю чудес. Не догадывалась она за все свои 70 лет бытия, что ожидает её.

Принесла я её к одному религиозному человеку, который за свою жизнь сделал рамки не одной тысячи картин, и был он настоящим художником своего дела. Он взял осторожно картину в руки, посмотрел, подумал и сказал: "Это настоящая работа". Давай, мотек, окажем ей почёт и уважение по рангу, раз уж она так издалека приехала, да ещё и от твоих родителей. Мы выбрали ей итальянскую оправу, по истине королевскую. Оставила я её, мою картину, как свою маленькую девочку, в мастерской у Игаля. Сердце вдруг сжалось, как будто забрали моего ребёнка и оставили в больнице без права посещения.

Как будто это я в детстве, когда я оставалась в тусклых коридорах больничных коек без родителей, как сирота меж белых простыней моих снов. Страх и одиночество...

Не моргнула я ни на секунду, когда Игаль объявил мне сумму за рамку. Ждала с нетерпением дни - освободить картину из "детского дома".

Взяла её в руки, как чудо - принцесса в золотом венце. Отблеск рамки подчёркивал свет силы и глубины надежды в те беспредельно далёкие тридцатые.

Положила я картину в машину - вернула мою девочку. Никто и никогда ей больше не скажет: "Будешь баловаться - отдадим тебя в детский дом!". Принцесса обрела свой родной дом, где её ждали 70 лет.

Может и мне стоит держать на столе на своей современной кухне солонку в виде хрустального шара и не забывать, надежды всегда сбываются. Они переливаются в гранях всего вокруг нас, надо только уметь видеть. И появится мой принц, и приплывёт из глубины моря на корабле с алыми парусами и обернёт меня их шелками!!!

А ведь Он уже со мной!

I did it!

Olga Goler