Ну что же такое? Она ужасно хотела этого, ей даже было всё равно кто бы он не был, но она желала этого вновь и вновь. Поэтому когда он, бедный и худощавый студент, мечтавший превратиться в великого актёра из нехитрого математика, проживающего в старой квартирке на шестом этаже своей тёти-бабушки в Мадриде, которая уже несколько недель назад укатила в поездку в неизвестном направлении для пенсионеров, пригласил её посмотреть чёрно белую классику на малюсеньком мониторе ноутбука в своей задрыпаной комнатушке, практически без отопления, на узкой и рваной кровате, она согласилась. Она знала и была уверенна, что что-то обязательно произойдёт и сгoрала от неизвестности, от азарта, от страха и предчуствия невероятного удовольствия. Она без всякого усилия выдавила из себя нечто среднее между совершенным безразличием, покорной дружелюбности и пылкой таинственности и нацепив на уста эту неведомую улыбку, уставилась на экран. Он сидел рядом. Он был даже серьёзен, она улавливала краем глаза все его жесты и даже прекрасно понимала что до конца фильма абсолютно ничего не произойдёт. Ведь как на экране, в жизни всё происходило в свою конкретную, приготовленную для этого минуту. Ей захотелось остановить фильм и посмотреть на его реакцию, или просто посидеть в тишине... ведь тогда точно, на сто процентов, это бы произошло. Ей ужасно хотелось взглянуть в его глаза, но они были так тупо направлены на монитор компьютера, что она была готова испугаться. А ведь он мог быть тем. И даже уже был им... и не было посторонних, ни бабушки, ни сестры, ни друзей. Только он, она и старое кино. О боже, чувствовала она себя как совершенная дура, а ведь ей было на несколько лет побольше чем ему. Нo это проклятое желание! Неужели он не чувствует этого? Неужели боится? Неужели не было никакого предлога, а только фильм?

Вот если бы это был фильм ужасов, и былезли бы там какие-то монстры или полтер-гейст, тогда бы может он понял её реакцию, взял за руку, и тогда всё было бы в сто раз легче, но там сухой детектив, там пресная история любви пятидесителетней давности, там настоящие мужчины которые лезут напролом, не теряя в тоже время всей присущей им старомдной галантности, там дамочки округлых форм с опущеными, перекрашеными ресницами и тончайшими талиями, и всё же там кипит жизнь, а в комнате  тишина.

Может что-то сказать? Спросить? Попросить? Нет, она молчит. Онa всматривается в экран и всё те же персонажи, сцены, слова. Она их не слышит, и даже кажется что не стучит уже так сердце, оно стало спокойней, ровнее. Ей скучно. Онa проводит глазами по стенам: там и тут висят афиши представлений в театре, листы со списком дел, телефонов, заданий, отписаные его тонким почерком корректного студента. Там, в углу: этажерка с дисками двд, книгами, тетрадями, всё аккуратно и тихо на своих местах. Её глаза скучно прогуливаются по задрипаным тоненьким зановескам зеленовато-неопределённого цвета, спускаются к кровати на которой они сидят, они безжалостно мнут потёртое покрывало в жёлто-коричневую клеточку, тут рядом его рука... Красивая рука, длинные тонкие, но упругие пальцы, она расслабленно лежит ладошкой вниз, несколько согнута.

Может быть её взгляд не слишком долго задержался на этой кровати, но он заметил это. Рука незаметно сдвинулась с места и ладошка раскрылась, она тепло прикоснулась к его руке, совершенно холодной. Она почувствовала прилив крови во всём теле и вновь проснулся тот страх, тот азарт, та непредвиденность. И она поняла что вот сейчас, что уже не нужно ждать окончания фильма и мысли просто исчезли, остались только он, она и их сложенные руки и страх поднять глаза и уловить его взгляд, увидеть это же самое желание, тот самый страх, тот азарт, ту радость. Она подняла глаза, он смотрел на нею смело, также как всегда, когда они танцевали вместе, пристально, прямо. Впервые она сумела удержать этот взгляд, и в вечно растянутой секунде позже, она лишь слышала как бились в унисон их сердца, а пелена страсти и отчаяния затмевала пространство и время.

Марта Борт
Фото: Thinkstock Images/fotolink