"Большая лажа"

Александр Малюгин

Утром 25 февраля Вадиму Ларчикову сообщили, что Ледяной отель во французском Куршевеле, куда он лихо продал двенадцать путевок, растаял из-за резкого потепления в тамошних краях. Форс-мажор чертов. Придется возвращать деньги. Думать об этой неприятности не хотелось, и в полуоткрытую дверь спальни Вадим подсматривал за Дашкой. Это несколько успокаивало.

Разлегшись на полу, та ковырялась в своем игрушечном кухонном наборчике из «Ваnаnа-мамы», чистила и протирала сковородки, кастрюльки, разливала по кружечкам чай. И рассказывала кукле Маше, фаворитке, про свою горькую семейную жизнь (Дашка вышла замуж за Димку около девяти месяцев назад). Рассказывала как-то по-особенному, словно сказку на ночь читала:
— ...И вот сон снится: мы мчимся на бричке, небо грозовое, черное-черное. И тут на дорогу выскакивает сотня рыжих лисичек — как я! — маленьких таких, уши остренькие. Я кричу Диме: «Стой, стой! Не дави лисиц!» А он ничего не слышит. Он ничего не слышит. «Опаазды-ва-ем!..» — только кричит, — поправила задравшееся платьице куклы. — Ну скажи мне, куда он все время опаздывает, куда летит?

«Вот дура-лисичка!» — с раздражением подумал Вадим. Три дня назад Димка Курляндцев вылез из очередного запоя и спешил до запоя следующего подчистить свои изрядно запущенные дела. Он был куратором нескольких галерей, продвигал работы московских художников-концептуалистов на западный рынок, издавал журнал интерпретационного искусства под хлестким названием «Темные люди», выходящий, впрочем, крайне редко. А в перерывах между всей этой суетной беготней устраивал на дому что-то вроде публичных дискуссий. Благо квартира в бывшем цековском доме на Большой Бронной, завещанная Диме дедушкой — крутой шишкой при Хрущеве (Вадим снимал здесь комнату), — позволяла вмещать целую роту богемных персонажей. Особенно забавляла Ларчикова одна долговязая девица, полупрозрачная от диет. Вылитая Твигги. Она упорно принимала его за личного Димкиного секретаря и, появляясь неожиданно, словно голубь в окне, на пороге его сингла, истерично кричала:
— Это надо непременно записать! Это будет очень интересно потомкам! Почему вы не идете к нам?

И Вадим как-то действительно заглянул на их сборище. Прихлебывая чай (друзья знали о болезни Курляндцева, поэтому спиртные напитки находились под запретом), гости слушали мохнатого, похожего на Льва Бонифация, молодого человека. Это был импровизированный спич о Родине. Запомнилась наизусть одна довольно длинная и заумная фраза оратора, странным образом осветившая давнее стремление Ларчикова пребывать, как Фигаро, то тут, то там: «Если говорить об индивидуальных ощущениях, то я нахожу, возвращаясь, это место постоянно разным: то дискомфортным и плохим, то эйфорически замечательным. Может быть, все объясняется тем, что это место пока не стало никаким, оно, как эмбрион в материнской утробе, постоянно меняет свои облики. В результате я нахожусь в состоянии, когда не могу постоянно жить здесь, но и на Западе оставаться не могу. Маятникообразная ситуация».

Дашка, не вставая с пола и не выпуская из рук фаворитку, бросила Вадиму:
— Подслушивать вообще-то нехорошо. Просто неприлично! Даже Маша покраснела. — И она ткнулась орбакайтевским носиком в бледное лицо куклы. — Сейчас какой-то мужик придет. Он из Израиля. Дима просил встретить и напоить чаем. А мне неохота. Встреть, а? И тогда я тебя прощу за подглядывание. А так не прощу.
— Да встречу, блин! — рявкнул Ларчиков, его бесило, когда Дашка впадала в детство больше чем на десять минут.
До прихода гостя стоило бы прозвониться по растаявшему в Куршевеле отелю, но заскулил домофон.
— О, это Израиль! — воскликнула лисичка.

Первое жилище на Земле обетованной Лева снял в Ришон-ле-Ционе, городишке неподалеку от Тель-Авива. Возле крутых богатых вилл ютились бетонные пристройки, как раз для сдачи олимам — новым репатриантам. В этих домишках, махсанах (по-русски — сарай), отсутствовал фундамент, отчего зимой было холодно, а летом стояла несусветная жара. На мазгане, кондиционере, хозяева, конечно, сэкономили.

Две маленькие комнаты, душик с электрическим бойлером, кухонька-крохотуля, она же прихожая. И за все это убожество — триста пятьдесят долларов в месяц. Плюс плата за электричество, газ, воду, телефон, земельный налог — арнона...

Это было время сплошной «романтики»! Из-за отсутствия фундамента в махсанчик постоянно лезла всякая тропическая тварь: муравьи, жуки, тараканы. Однажды квартиросъемщик проснулся ночью, почувствовав на лбу легкое шевеление. Вскочил, зажег свет — на пол шлепнулся зверь сантиметров десять в длину, с сотней ног и раздвоенным хвостом, как у скорпиона. С воинственным кличем Лева опустил тапочку на плоскую спину твари и встал на нее всем своим девяностокилограммовым весом. Попрыгал для верности. Соскочил. Поднял обувку — зверюга шмыгнул в темень как ни в чем не бывало.

Слава богу, дела в «махон бриюте», который они открыли с компаньоном Моше Райзманом, шли неплохо. Шесть девочек, креатура Фрусмана, пахали на износ, обслуживая в основном иностранных рабочих. Одна беда — из Ришон-ле-Циона Леве было трудно добираться до Южного Тель-Авива, где располагалась контора. В часы пик вообще стояли в пробках по нескольку часов. Срывались важные встречи, серьезные переговоры.

Через год после приезда Фрусману полагалась так называемая «сохнутовская ссуда», восемь тысяч шекелей, или, по тогдашнему курсу, около двух тысяч долларов. Получив ее, Лева решил перебраться поближе к месту работы. На улице Алия, где он снял квартирку, на каждом углу висел красный фонарь. Лева даже стишки сочинил на эту тему: «Моше красит красным цветом фонари на Алия. Просыпается с рассветом вся еврейская земля». Смешно! Родной «махон бриют» находился через дорогу напротив. В банном халате на голое тело Лева часто навещал по утрам своих пассий.

Квартирка, правда, была тоже не ахти. В доме, который построили лет пятьдесят назад и который по большому счету нужно было давно сносить. Все те же две комнаты и кухонька-крохотуля. Покосившиеся двери, текущие краны, с потолков сыплется штукатурка. Но — Тель-Авив. И потому выкладывай, Лева, пятьсот баксов чистыми. А еще электричество, газ — далее по списку...

В тот год Фрусман познакомился с Борисом Вальским, ювелиром со знаменитой Бриллиантовой биржи, которая находится недалеко от Тель-Авива. Был ВИП-заказ в центр города — две девочки на всю ночь. За такими суммами (а платили по штуке баксов за каждую) компаньоны ездили лично. Моше гулял на свадьбе двоюродной сестры, поэтому в путь отправился Лева. Как принято писать в газетных статейках, «эта встреча круто изменила его жизнь».

В квартире, похожей на огромное бомбоубежище, гуляла компания русских. Получив деньги, Фрусман хотел было улизнуть, но щупленький хозяин апартаментов, одетый в цветастый экзотический сарафан (так наряжались и нынешние соседи Левы — гастарбайтеры из Заира и Нигерии), остановил его прямым вопросом:
— Коллега, вы водку пьете? А то здесь одни винохлебы собрались.
Лева улыбнулся:
— Только не местную.
— «Абсолют».
— Подойдет.

Оказалось, ко всему прочему, что они земляки. Борис всю свою доизраильскую жизнь прокантовался в Орске, ну а Лева там, как известно, закончил среднюю школу. Когда он рассказал Вальскому историю про дерьмо и старушку-божий одуванчик, слетевшую с унитаза, присутствующие в ужасе заголосили, будто рядом, в десяти шагах, подорвал себя какой-нибудь шахид. А это был всего лишь борисо-левушкин хохот, только хохот...

С тех пор они стали дружить, несмотря на сокрушительную разницу в социальных статусах: Борис Вальский был «придворным» ювелиром знаменитой Бриллиантовой биржи, имел там свой маленький кабинетик и получал в месяц по шесть—восемь тысяч долларов, а Лева — ну, тут все ясно...

Если кто думает, что устроиться мастером-закрепщиком на эту биржу очень просто, пусть примерит перед зеркалом клоунскую кепку, как у Олега Попова, пусть посмеется над собой. Бриллиантовая биржа, единственная в мире, это государство в государстве, со своими законами и своей валютой — американским долларом. Чтобы получить возможность торговать и покупать на ней, нужно предоставить двенадцать гарантов, членов существующего при бирже товарищества. В торговом зале — уникальный в современной практике случай — сделки совершаются в основном по телефону, без всяких письменных договоров. Как раньше на Руси — под честное купеческое слово. И вот работать в этой влиятельнейшей структуре выпало счастье Боре Вальскому, обыкновенному орскому ювелиру, каких на Землю обетованную слетелось несносное количество (спасибо дяде Арону и в особенности дочке его Розанне за протекцию!).

Когда их дружба окрепла (сколько было выпито водки вместе, сколько баб на пару перемято!), Боря посвятил Леву в тайны ремесла. Ну, точнее, в свои левые дела на бирже, а чуть позже даже взял его в бизнес. Да-да, ювелир Боря Вальский приворовывал. Но — очень изысканно.

К примеру, какой-нибудь постоянный клиент приносил ему камень наивысшей чистоты и идеального цвета. Три карата, блеск, красота! У проверенных людей Боря покупал другой камень — чистоты и цвета на порядок ниже (ну и ценой ниже соответственно). Без микроскопа отличить два этих брюлика было совершенно невозможно, да и репутация у Вальского за долгие годы работы на бирже сложилась безупречная — кому придет в голову проверять? Боря аккуратно «упаковывал» более дешевый брюлик в золото и отдавал изделие клиенту. А камень заказчика продавал все тем же проверенным людям и со спокойной совестью клал в карман разницу — несколько тысяч долларов.

Бизнес шел успешно, но была нужда в оборотных средствах. И тут, как нельзя кстати, подвернулся Фрусман со своими «грязными» деньгами. Сначала Лева помаленьку давал, по пятьсот—шестьсот баксов, потом больше. Доход от камушков — две-три штуки в месяц — помог ему встать на ноги, и вскоре Лева перебрался в Холон, престижный «белый» город, без гастарбайтеров из Конго и Вьетнама.

Поселился на улице Герцог в доме с чистоплюйскими лестницами, огромными зеркалами и цветочным оазисом в холле. В окно был виден елово-пальмовый сквер и крутейшая синагога, которую посещали все жильцы, выходцы из Америки и Англии. По вечерам во дворике гуляли аккуратные старушки в серо-фиолетовых париках, с благовоспитанными мопсами и таксами. В квартире было чисто и уютно. Конечно, и стоила она соответственно — семьсот пятьдесят долларов плюс газ, электричество...

Такая беззаботная, богатая и веселая жизнь длилась около года. Но как-то у Бори случился прокол. У нового клиента, некоего Ицхака Шенхара, возникло подозрение, что ему подменили камень. Впрочем, претензий он сразу предъявлять не стал, решив провести в частном порядке «следственный эксперимент».

Он пришел к президенту бриллиантовой биржи и рассказал ему о своих сомнениях. Президент, также являвшийся клиентом Вальского, в предчувствии грандиозного скандала стал нервно названивать маме, умершей пять лет назад. Но вскоре быстро взял себя в руки и покорно выслушал план господина Шенхара, пронизанный особым коварством.

Смысл его был в следующем. В Японии изобрели материал, по сути ничем не отличающийся от натурального алмаза. Даже ювелир со стажем не определил бы подделку без специальной экспертизы. Заговорщики — обиженный клиент и бриллиантовый президент — заказали япошкам из этого материала десятикаратный камень. Натуральный, подобной величины и чистоты (а узкоглазые выдавали фальшивку за «камень чистой воды», то есть за алмаз высшего качества: если такой бросить в стакан с водой — не увидать его в этом стакане), стоит порядка полумиллиона долларов. С этой вот роскошной туфтой Ицхак Шенхар и явился к Боре.

Боря, как и все отпетые мошенники, никак не предполагал, что его могут когда-нибудь надуть. В смысле, надуть на его же поле. Ну ладно в винной лавчонке подсунут польский «Курвуазье». Вместо настоящей виагры продадут байеровский аспирин. Беспородного щенка впарят как «собаку Сталина», выращенную в спецприемнике НКВД. Но камушки, камушки! Его вотчина!..

Клиент-заговорщик попросил поставить дорогущий бриллиант в хорошее кольцо и выполнить заказ недели за две. Вальский в этот день молился особенно истово: настал его звездный час. Дурак! Индюк!

Он купил почти копию брюлика Шенхара за триста тысяч долларов, вложив весь свой нажитый воровским путем капитал и уговорив Леву снять со счета все деньги, заработанные на изнурительной и опасной сутенерской работе. И кто говорит, что Лева не идиот? Снял!..

Итак, Вальский считал, что камень Шенхара тянет на полмиллиона долларов. От пятьсот отнять двести—триста тысяч чистого дохода хотел поиметь Боря. Поэтому кольцо он сделал быстро, на неделю раньше установленного срока. А ведь мог не спешить, рискуя такой огромной суммой. Мог не полениться, отдать камень заказчика на экспертизу. Самоуверенный болван!

Короче, финал трагикомедии таков. Шенхару отдают кольцо с настоящим брюликом за триста тысяч баксов. Японскую фальшивку Вальский тут же пытается толкнуть на черном рынке в Штатах за полмиллиона долларов. Потенциальные покупатели, естественно, отдают камень на экспертизу, где выясняется, что это подделка. Боря резко седеет, но, взяв себя в руки, звонит Шенхару и просит отдать кольцо буквально на один день: ему, видите ли, пришла в голову ювелирная идея поинтересней. Разумеется, получает отказ. На следующий день в его мастерскую заявляется Шенхар и президент биржи. Слава богу, без полиции. С каменными лицами они показывают Вальскому на дверь. Его увольняют тихо, во избежание грандиозного мирового скандала.

Но ведь триста тысяч долларов — на ветер, в пустоту, к черту на рога!..

После такого страшного удара Лева долго не мог оправиться. Нет, он, конечно, искал Борю — целая свора охранников перетряхивала домишки, караванчики и махсаны от Метулы на севере страны до Эйлата на юге. Но все это была пустая затея — Боря уже мог скрываться, к примеру, в подвалах орских четырехэтажек, построенных немецкими военнопленными. Поди достань...

Проститутки, впрочем, работали исправно, и Лева кое-как выбрался из финансовой ямы, но нужна была крылатая идея, сумасшедший проект, который позволил бы с триумфом взлететь на иерусалимские холмы (Лева всегда мечтал жить в белокаменном Иерусалиме). На их вершинах покоятся звезды. Взлететь на эти холмы и остаться там навсегда.
Так возникла идея с «картой паломника».

— Что же ты, Дашенька, сдала меня с потрохами? — Это был первый вопрос Ларчикова, когда он ввалился в квартиру.
— В смысле? Что ты имеешь в виду?
— Зачем ты рассказала Леве о смерти Искандера, вообще о той краснодарской авантюре?
Орбакайтевский носик в панике заметался, лисичка сумрачно выдохнула. Интересно, соврет, будет отнекиваться, божиться-креститься? Раньше за ней этого не водилось. Глядя в глаза, сказала, что уходит к Димке. В свою очередь, не лукавя и не юля, сообщила Курляндцеву о разрыве с ним.
— Случайно получилось. Он как-то про тебя расспрашивал. А что тут такого? Прикольная авантюрная история.
— Да-да, я знаю, ты полюбила меня за авантюризм! В Сибири без ума от смелых, решительных, безбашенных людей!
— Чего ты орешь? И что это за чушь про Сибирь?
— Это не чушь. Это правда жизни. Слава богу, ты о других аферах не знаешь. Или знаешь? Любка ничего не рассказывала?
Дашка хихикнула, повертела малокровным пальчиком у виска.
— Как будто ты сам этого Искандера убил. Чего ты боишься?
И Ларчиков внезапно остыл: и вправду — чего? Дело закрыто по истечении срока давности.
— Пожалуйста, Даша, будь с Фрусманом поосторожней. Он не такой простецкий парень, как кажется на первый взгляд.
— Я понимаю. Кстати, он тебе проценты за эту неделю отстегнул?
— О, женщины! Деньги! Кстати! Пусть пока в сейфе полежат. Заберем, когда понадобятся.
— И ключ от сейфа только у Левы, да?
— Да, у нас один ключ. Слушай, я все суммы записываю, не волнуйся. Вот, между прочим, он штуку баксов выделил на шопинг. Завтра в полдень встречаемся с ними в Манеже.
— С кем это «с ними»?
— С Левой и Верочкой, они теперь вместе живут.
— Напомни, чтобы я их поздравила.
— Непременно.

В полдень состыковались у фонтана, похожего на мертвого кита-самоубийцу. Верочка была вся в белом: куртка Снегурочки, сапожки Белоснежки. Прямиком венчаться — там, в ее приходе, в церкви для глухонемых. Спустились на первый этаж и зашли в какой-то турецкий трикотажный магазин. Похоже, Фрусман решил преподать компаньону урок, как правильно тратить «большие деньги». Вадим и Даша с преувеличенным вниманием следили.

Купили три свитера, оттенков невообразимых, самый вопиющий — цвета небритой свиньи. Впрочем, Верочке, с ее выпученными губами и носом-пятачком, этот цвет как раз шел. Джинсы одного покроя — две штуки. Куртка «горькая доля челночницы» — в единичном экземпляре. Без слез на эту примерку смотреть было невозможно.

Покупки обмывали в «Ростиксе» — тоже, конечно, особый шик. За пивом подвели итоги недели. Такого взрыва, естественно, никто не ожидал. Юрий Андреевич Папардю, за которого они чокнулись пластмассовой тарой, стоил, по мнению Левы, как «камень чистой воды», десятикаратный алмаз высшего качества — миллион долларов. На вопросик Даши, с подколкой, забит ли уже старый офисный сейф подобными суммами, Фрусман не ответил, загадочно улыбнулся, будто шаолиньский монах.

Далее стали обсуждать намеченную презентацию «карты паломника». Ее идейный вдохновитель Фрусман, выслушав отчет Вадима — мол, все готово, арт-директор клуба ждет бабло, Казанцева договорилась с коллегами-артистами, — вдруг заявил: презентации не будет.
— Вот те раз, почему? — возмутился Ларчиков, неаккуратно сдув пену со стакана.
— Ну, посуди сам, зачем нам лишние расходы при таком количестве клиентов?
— Ты же пафоса хотел напустить, прессу зарядить. Общественный, так сказать, резонанс.
— Вадик, я тебя умиляю! Деньги текут рекой, какой к черту резонанс? Если бы я сначала встретил Папардю, я бы с этой Казанцевой вообще связываться не стал. По крайней мере, по паломникам. — Фрусман многозначительно посмотрел на Дашу. Та покраснела.
— За что мы тогда платим Казанцевой процент? — хмельно прокричала Верочка. — Кто она такая? Дрянная певица, голоса — ноль целых пять десятых. А что поет? Вот эта песня ее, хит, «На покой»... — Секретарша пародийно затянула: — «И на этом пути не сойдемся мы боле с тобой. Я тебя отпускаю на волю, лети, мой миленок...» «Боле»! «На волю»!.. Тьфу!
— Ну, выступила, — пробормотала под нос лисичка.
— А что? Да я в тыщу раз ее лучше пою!
— В миллион.
— А чего ты ко мне придираешься постоянно?! — Верочка агрессивно хрустнула пивным кубком.
— Брейк, брейк, — остановил девушек Лева. — Между прочим, устами младенца глаголет истина. Выводить надо Казанцеву из нашего дружного коллектива. Может, не сразу, не резко. А пока перестать информировать ее о наших доходах или говорить, что дела, мол, идут все хуже и хуже.
— А потом? — спросила Даша.
— А потом подсунуть ей в сумочку браунинг. И сдать ментам! — Лева хохотнул, допил слоновьими глотками пиво.
— Какой браунинг? — насторожился Ларчиков.
— Потом поговорим. Вообще столы офисные надо на ключ закрывать... Кстати, хотите расскажу, как Казанцева раскрутилась? Сама мне по пьяни тут сболтнула. — Закинул ногу за ногу, начал декламировать — со своей фирменной мелодраматической интонацией...

Как только «мамка» Казанцева удалилась от дел и выскочила замуж за богатенького азербайджанца, она тотчас стала думать об артистической карьере. Не о певческой — поначалу Лариса Алексеевна примеряла на себе, образно выражаясь, «платье Офелии», из Шекспира.
Муж Гейдар был накоротке с одним театральным режиссером, Эдгаром Петровичем Шпилько, и как-то, ужиная с ним в «Метрополе», он ненавязчиво порекомендовал мэтру Ларису на главную роль в новом спектакле. Естественно, не за здорово живешь. Полная спонсорская поддержка: оплата всех расходов, гонорары, премии и так далее.
— А что вы заканчивали? — полюбопытствовал мэтр у Ларисы.
— Я... — замялась Казанцева. — Я в областном театре играла, а еще раньше в драмкружке — Офелию.
И вправду играла. Это был такой экспериментальный «Гамлет». В джинсах, с гитарами. Она там и песню собственного сочинения исполняла, называлась смешно: «Зачем мне эта девственность сдалась?» Спектакль, впрочем, прикрыли сразу после премьеры. Так что и Лариса Алексеевна, можно сказать, пострадала в глухие советские времена за свободу самовыражения.
Но актрисы из нее не вышло. На первом же просмотре, когда Казанцева с необычайным воодушевлением читала монолог Катарины из «Укрощения строптивой»: «Позор лишь мне. Заставили насильно и против воли сердца дать согласье заносчивому, грубому нахалу...» — Шпилько вдруг упал прямо на сцене с обширным инфарктом. Возможно, он воспринял эту шекспировскую фразу как пощечину лично ему, режиссеру, которого можно купить с потрохами? Кто знает. Спасти мэтра не удалось, а ведь деньги, гад, от Гейдара уже взял! И самое интересное — успел потратить на собственные нужды.
Теперь-то Лариса Алексеевна понимает, что драматического таланта у нее на медный грош — все больше надрыва, душевной волнообразной боли, которая периодически требует выхода. Все это понятно, все это обусловлено ее трудной женской судьбой. Но тогда, в день, когда умер Эдгар Петрович Шпилько, муж и слышать не хотел о каком-либо продолжении ее артистической карьеры. Шутка ли — сорок тысяч долларов без всякой пользы угрохать! Да на них можно новую бээмвуху купить, «ауди» последней модели!
Однако вскоре сердце «заносчивого, грубого нахала» оттаяло. Разгульным вечером, после баньки, Казанцева спела мужу «Землячку» — свою невеселую, но очень чистую песню. Выпили, поплакали. И стали примерять на Ларисе Алексеевне «платье Пугачевой».
В первый альбом вошли две вещи самой Казанцевой — «Землячка» и «На покой». Остальные пришлось покупать у кого придется. Конечно, все было в новинку, не хватало опыта, поэтому композиторы, сволочи, впаривали за бешеные деньги то, что никто из более-менее известных исполнителей брать не хотел. Сейчас Казанцева ни за что бы, к примеру, не отдала пять штук баксов за «Поползновение» — серенький медляк, рассчитанный на кобелирующих по весне пенсионеров. Чего только эта строчка стоит: «Я терлась грудью о закрытое пространство, искала чувствам сексуальным постоянства». Боже мой, боже мой!..
Короче, когда после записи альбома в студии на Беговой подбили предварительный баланс, Гейдар застонал и стал качаться на стуле. Две бээмвухи, три «ауди»... Но «коготок увяз, всей птичке пропасть», как говорится. Отступать было некуда, и сломя голову семейный дуэт бросился покорять музыкальный олимп.
Кто-то посоветовал начать с радио. У Казанцевой еще не было ни администратора, ни директора. Все приходилось делать самой. Ранним утром она поехала в Останкино, на популярную радиостанцию «Европа-плюс». Стояли крещенские морозы, выходя из теплой машины, Казанцева подняла воротник норки — только хвостик с заколкой-змейкой торчал. Так бы и просвистела мимо охраны замаскированная, но ее строго окликнули:
— Девушка, остановитесь!
Блин, в натуре екнуло сердце, будто в юности, когда вот так же пытались незамеченными прошмыгнуть в какой-нибудь «Националь». Адреналин в кровь. Приятно засосало внизу живота. Втемяшилось в голову так же поиграть, как в старые добрые времена.
— Ну, ты чего, миленький? — обласкала она взглядом курносого сержанта. — Не узнаешь, что ли?
Ментяра поначалу даже смутился, потерял, так сказать, ориентацию, но быстро очухался.
— Пропуск предъявите, — хмуро сказал он. — Куда вы несетесь?
Чтобы заказать пропуск, надо было дозвониться по служебному телефону на радиостанцию. Музыкальный редактор долго сопротивлялся, и Казанцевой пришлось употребить все свои прежние, путанские навыки.
— Ну, миленький, — томным голосом шептала она в трубку. — Ты же не знаешь, какая я, а уже отказываешь. Мне и нужно-то всего пять минуточек. Я умею делать все быстро-быстро.
— Что делать? — изумился редактор.
— Спеть вживую хочу, — не растерялась Лариса.
— Вживую не надо. Нарезка у вас есть?
— Что?
— Запись на носителе с собой? Компакт или кассета?
— Ах, кассеточка... Кассеточка с собой, касатик!
Прослушав «Землячку», редактор покряхтел в кулачок.
— Песня ничего, душевная, — заметил он. — Это правда ваша?
— Моя, касатик!
— Не называйте меня... так. Я Алексей. А вас как?
— Лариса Казанцева.
— Очень приятно.
— И мне, миле... Алексей.
— Ничего песня. Но есть одно но.
— Ну.
— Не ну, а но... Мы пускаем в эфир только те песни отечественных исполнителей, которые уже активно крутятся на других крупных радиостанциях.
— Не поняла, ми... Алексей, — искренне удивилась Лариса.
— Если бы ваша песня, — стал терпеливо объяснять музредактор, — засветилась, скажем, на «Русском радио», ну, недельку-другую побыла в ротации... Ведь этого нет?
— На «Русском радио»? Нет, туда я еще не ездила.
— Вот. А вы съездите. Это их формат.
— Что, касатик?
— Я говорю, миленькая, что, как устроите свою «Землячку» на «Русское радио», через недельку-другую прошу к нам.
Дней десять кружила Казанцева по всем столичным радиостанциям. Уже без всякого стеснения доставала из сумочки пачку баксов и «прилагала» к кассете. Где-то осторожно брали, где-то отвергали с деланым, по мнению Ларисы Алексеевны, возмущением. Слава музредакторам, берущим взятки! Мало-помалу покатила «Землячка» по радиоволнам, а вскоре и в хит-парады попала, правда, выше тринадцатого места так ни разу и не поднялась.
И вот дебютный альбом вышел. По настоянию Гейдара Лариса назвала его «На покой». Сейчас-то уже понятно — дурацкое для первой работы название. Но тогда муж уперся: «На покой» да «На покой». Видимо, рассчитывал, глупенький, что это первый альбом жены и последний. Вероятно, его та дурацкая строчка из песни дезориентировала: «И на этом пути не сойдемся мы боле с тобой. Я тебя отпускаю на волю, лети, мой миленок...» Лети! Наивный, кто ж тебя отпустит!..

...На стадии прощания с Левой и Веркой выяснилось самое интересное: завтрашним воскресным утром парочка отбывает в Израиль. Ненадолго, на два-три дня. И не отдыхать, нет, по совместному, общему для всех делу: позвонили монашки из обители, кельи готовы к приему паломников. Нужно, так сказать, принять объект на месте. А потом, после инспекции, если все понравится, передать монашкам предоплату — из рук в руки. Ну и еще всякие проблемки есть: посетить подведомственные «махон бриюты» или, скажем, полить цветы в холонской квартире.
— Ключ от сейфа останется у меня, от греха подальше, — шепнул Ларчикову Лева. — Деньги пока складывай в ящик стола, там, где браунинг. Только запирай его, запирай!
— Ага, — хмуро кивнул Вадим. — А ты свечку там поставь в храме Гроба Господня. За здравие мое, твое и девчонок.
— Что ты, что ты! Нам, иудеям, туда нельзя. Да и не люблю я праздно расхаживать по Иерусалиму. Опасно.
— Лева, — встряла в мужской разговор лисичка. — А когда ты нас в Израиль отправишь? Ты помнишь о своем обещании?
— Вот, кстати, и этим делом там займусь. Займусь-займусь. Ну, целоваться не будем!

Продолжение читайте в самом романе "Аферисты" А. Малюгина, который уже поступил в продажу в книжных магазинах! Отрывок опубликован с разрешения издательства "Центрполиграф".