Отрывок из книги Славы Полунина «Зя!»

Однажды поздней ночью, когда ветер заунывно пел в трубах и дело неуклонно двигалось к зиме, я сидел перед зеркалом и корчил себе всяческие гримасы. Я с детства люблю корчить рожи: только раньше я их корчил одноклассникам, за что был изгоняем исправно из класса, а со временем стал скромнее и научился обходиться ограниченной аудиторией, состоящей из меня одного.

Автор Слава Полунин

Aсисяй

Однажды поздней ночью, когда ветер заунывно пел в трубах и дело неуклонно двигалось к зиме, я сидел перед зеркалом и корчил себе всяческие гримасы. Я с детства люблю корчить рожи: только раньше я их корчил одноклассникам, за что был изгоняем исправно из класса, а со временем стал скромнее и научился обходиться ограниченной аудиторией, состоящей из меня одного. Итак, я сидел перед зеркалом, откуда на меня взирала галерея абсолютных идиотов – то грустных, то веселых, то жутких, то симпатичных. Но они мне как-то не нравились. Мне бы встать да отойти от зеркала. Но любовь вглядываться в отражение жизни и бродить по Зазеркалью заставляли меня проводить время в этой сомнительной компании. Ребята эти, в зеркале, расхаживали по закоулкам моей фантазии, выискивая там что-нибудь интересненькое. Вдруг взгляд мой остановился на желтом пятне за моей спиной. Там на вешалке аккуратнейшим образом отглаженный висел прелестный желтый комбинезон, который моя жена Лена только сегодня принесла от юных дизайнеров Мухинского училища и в предвкушении того, что летом она будет неотразима в этом солнечном одеянии, повесила его на кухне. В зеркале отразился хищный взгляд коршуна, заприметившего добычу. В доли секунды вешалка опустела, а передо мной в зеркале пылал желтизной человек, пытающийся разгадать загадку цвета. Господи, конечно желтый! До этой ночи я много занимался изучением цвета. Я называл это цветоводством. Но только сейчас понял: желтый! Я желтый! А стало быть, наивный, как желтый цыпленок! Значит, белый грим и овалы удивления над глазами и вокруг рта. Я и не заметил, как стал углубляться в театральную условность, и зашел так далеко, что понял: мне срочно нужен красный клоунский нос. Нос для клоуна – это серьезнее даже, чем для майора Ковалева. Клоунский нос не просто может сбежать – он может возвысить тебя или растоптать.

Главное для носа – форма. Трудно представить себе все разнообразие клоунских носов, представленных в разных странах: от маленьких красных шариков на кончике носа американского клоуна до настоящего здорового птичьего клюва где-нибудь в Голландии. Но вот вам постулат: позиция клоунского носа по отношению к земле выражает состояние нации. Вот так! В ту ночь состояние нации лучше всего выражалось пробкой от импортного дезодоранта. Все виденные мною прежде носы были слишком приближены к реальности и недостаточно фантастичны. Я искал свою индивидуальную форму носа, понимая при этом, что нельзя забывать о традиции. Наверное, у моего персонажа нос может быть круглым, потому что он достаточно обтекаем. Но, с другой стороны, мне нужен был жесткий штрих. Я не хотел однозначности. Сначала на эту жесткость претендовали желтые остроносые башмаки, обнаружившиеся здесь же в кучке костюмов. Но неожиданным образом оказалось, что эта сбивка может быть куда более мощной и зримой, если она окажется в носу. Найденная крышка от дезодоранта идеально выражала нужное соотношение. Во вздернутости такого носа было стремление вверх, резко оборванное приплюснутостью. И вот этот парень окончательно родился. Он совсем не был похож на того меня, который до сего дня вполне успешно работал на сцене. Он был чуть-чуть грустный, удивленный, нежный и почему-то одинокий. Он посмотрел на меня из своего Зазеркалья и изменил всю мою жизнь. А вскоре зрители дали ему имя – Асисяй.

Я вырос в небольшом городке Новосиль, что в Орловской области, где, как в любом городе детства, самые высокие деревья, самая глубокая речка, в которой водится самая большая рыба… …Там – два огромных ствола, сросшихся у самой земли, и привязанная к ним огромная бельевая резинка, которую я стащил из маминой шкатулки с шитейными принадлежностями. Натягиваешь резинку изо всех сил, отбежав подальше, и тщательно скомканный комок чего-нибудь летит не небывалое расстояние. Наверное, если выстрелить из такой рогатки собой, можно полететь. Полететь хотелось всегда, но выстрелить собой из этой гигантской рогатки, которую я соорудил на опушке леса рядом с домом, я так и не решился. Тогда мне было лет пять. Там – можно убежать в лес, плюхнуться на траву и смотреть в бесконечность неба. Долго, пока глаза не заболят от солнечного света. Там – первые цветы, которые я принес на окошко девчонке, которая мне нравилась. Цветы положил на подоконник, а сам спрятался, показаться не решился…

Автор Слава Полунин

Клоун, актер-мим, автор и постановщик клоунских номеров. Создатель клоунского театра «Лицедеи». С 1988 года работает за границей. Награжден британской театральной премией Лоуренса Оливье. Получил звание почетного жителя Лондона. Один из организаторов международного фестиваля уличных театров «Караван мира» (основан в 1990 году). Учредитель Академии дураков, которая в 1993–1994 годах провела в Московском киноцентре фестивали «Бабы-дуры». В 2001-м организовал программу площадных театров Московской театральной олимпиады.

Там, в городе детства, – первые встречи с искусством. Одна из главных таких встреч произошла, когда мне было еще совсем мало лет. Я неожиданно столкнулся с «Великим Немым». Я стукнулся об него, поднял глаза, потирая ушибленный лоб, и увидел перед собой… небольшого человека с тросточкой, в черном котелке, странных башмаках, с доброй улыбкой и грустными, полными любви глазами… Чарли Чаплин. Я помню в деталях ту ночь, которую я прорыдал напролет, потому что мама выключила телевизор и не дала мне досмотреть «Малыша» Чаплина. Я так был потрясен этим фильмом! А на следующий год на новогоднюю елку я сделал себе чаплинские башмаки, тросточку… Помню, с тросточкой была большая проблема: как добиться того, чтобы она была наверху закругленной?! Но мне все-таки это удалось…

…Году в 1995-м я бросил самый престижный цирк в мире, канадский цирк Дю Солей, где мне довелось года полтора проработать звездой. Я собрал все свои деньги и приехал в Европу, чтобы показать свой спектакль. Конечно, мой выбор пал на самое сложное и дорогое место – Лондон, где я и стал искать театр, откуда можно было бы попробовать начать завоевание Европы. Когда мне показали старинный лондонский мюзик-холл, где базировалась труппа Фреда Карно и где выступал Чаплин, я перестал искать что-то другое и стал обживать старинное здание. Хоть театр и не был самой центральной театральной площадкой Лондона, но выходить на сцену было страшно – по этой сцене ходил Чаплин. И в то же время было невозможно удержаться от соблазна играть на сцене, где играл Чаплин. Чаплин не только мистическим образом направлял меня в моей жизни. Его фильмы – главный учебник комедийного искусства. Он своего рода энциклопедист, собравший все, что было сделано до него в искусстве, – пантомимы, клоунады, мюзик-холлы, эксцентрики – в единое искусство. Он подвел итог определенному типу культуры. Очень многое из того, чем пользуется Чаплин, существовало и до него: и трюки, и гэги, и эффекты. Но он, как истинный гений, сделал шаг, и за всем этим появился человек. И трюк перестал быть просто трюком, а стал пронзительной нотой человеческого бытия. Его постоянные падения – это не просто гэги, это история неудачника. А находящийся рядом великан, который его постоянно бьет, – не просто эффектный прием. Этот великан – весь мир, космос, а рядом – маленький человек. Чаплин был первым, кто перевел смешное в разряд философии, кто соединил в одном персонаже романтизм и комедию. Сам маленький, еле-еле держится на ногах, а старается помочь – то малышу, то слепой цветочнице…

Потом были еще встречи, которые повлияли на то, как стал развиваться и я как художник, и мой персонаж. Был и Енгибаров, с которым я знаком не был, но знал про него все. Были Аркадий Райкин, Юрий Никулин, Ролан Быков, с которыми мне довелось общаться и которые научили меня удивительным премудростям профессии. Был Марсель Марсо, ни одно выступление которого в России я не пропустил, нанимаясь на работу то монтировщиком, то осветителем. Были опыты Мейерхольда, была вся мировая мультипликация… Если бы я попытался написать на стене девятиэтажного дома имена всех тех, кто прямо или косвенно стал моим учителем, а тем самым и повивальной бабкой при рождении Асисяя, стены бы не хватило…