Оцените мой рассказ

Дима сидел в приемном покое, вцепившись пальцами в край пластикового стула. В коридоре пахло хлоркой, спиртом и чем-то неуловимо тревожным — запахом чужих катастроф.
Его привезли сюда после того, как он потерял сознание в туалете офиса. Врачи говорили быстро, сухо, используя термины, от которых хотелось провалиться сквозь землю. «Травма прямой кишки», — произнес хирург, не поднимая глаз от карты. Дима помнил лишь вспышку боли, унижение, которое жгло сильнее, чем физическое повреждение, и то, как он пытался скрыть правду от всех, включая самого себя. Это была травма, о которой не принято говорить вслух, травма, превратившая его тело в объект, лишенный достоинства.
Но пока хирурги готовили операционную, Дима чувствовал, как эта физическая боль отступает на второй план перед другой. Той, что жила в груди уже полгода.
Травмы сердца не видны на рентгене. Их не зашьют нитками, их не обработают антисептиком. Когда Лена ушла, забрав с собой не только вещи, но и смысл просыпаться по утрам, Дима почувствовал, как внутри что-то лопнуло. Это было похоже на инфаркт, только без остановки дыхания. Сердце продолжало биться — механически, глупо, настойчиво, — но внутри него образовалась пустота, заполненная осколками воспоминаний.
Медсестра подошла к нему, чтобы поставить капельницу. Ее движения были профессиональными, холодными. Она видела его тело, видела его уязвимость, но она не видела того, что происходило в его душе.
— Все будет хорошо, — сказала она дежурной фразой.
Дима горько усмехнулся. Как может быть хорошо, когда ты сломан дважды?
В операционной, когда анестезиолог начал вводить препарат, Дима закрыл глаза. Он думал о том, что физическая травма — это просто вопрос времени и мастерства врачей. Через неделю или месяц раны затянутся, боль уйдет, и он снова сможет жить как прежде. Тело умеет прощать и восстанавливаться.
Но сердце… Сердце — это другой орган. Оно не умеет заживать, оно лишь обрастает рубцовой тканью, становясь жестче, холоднее, нечувствительнее.
Когда он проснулся, в палате было тихо. Внизу, в области прямой кишки, пульсировала тупая, ноющая боль — напоминание о том, что случилось. Но в груди было пусто. Та самая сердечная травма, казалось, стала еще глубже. Он понял, что физическая боль — это лишь способ отвлечься от той, настоящей, которую нельзя вырезать скальпелем.
Дима посмотрел в окно. За стеклом шел дождь. Он был жив. Его тело было починено, но душа оставалась в реанимации, где не было врачей, способных помочь.
Он закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе заплакать. Не от боли в теле, а от осознания того, что самые страшные травмы — это те, что не оставляют следов на коже, но навсегда меняют ритм, с которым ты идешь по жизни.
Он знал: завтра он встанет. Он будет ходить, работать, улыбаться. Но каждый раз, когда он будет чувствовать, как бьется его сердце, он будет помнить, что оно разбито. И эта травма — самая тихая и самая громкая из всех, что ему довелось пережить.