Егор Михалков-Кончаловский — о дочери, фильме «Авиатор» и новых катаклизмах

Woman.ru: Егор Андреевич, как вы познакомились с романом «Авиатор» и почему решили экранизовать его?

Егор Андреевич Михалков-Кончаловский: Сначала я познакомился со сценарием по книге, который написали Юрий Арабов и его ученик. И уже потом прочитал текст Евгения Водолазкина. Сценарий, основанный на литературном источнике, — это неизбежно разговор вокруг: уместить роман со всеми его темами в два часа экранного времени физически невозможно. Познакомившись с книгой, я понял, что сделал бы акцент немного на других моментах — отличных от тех, что выбрал Юрий Николаевич. И решил переработать сценарий под себя. Евгений Водолазкин и генеральный продюсер картины Сергей Катышев поддержали меня. И мы с моим коллегой и товарищем Мирославом Станковичем, с которым писали предыдущую мою работу, сериал «Большой дом», взялись за дело.

А почему вы решили перенести действие «настоящего» книги из конца 90-х годов в недалекое будущее?

Егор Андреевич: Ну, во-первых, потому что 90-е для нас — это уже тоже история. А во-вторых, потому, что та эпоха была неэстетичной. Грязь, обшарпанные автомобили, потерянные люди. Мне хотелось красивого кадра, а еще хотелось показать благополучных, успешных людей — таких, которых по-английски называют sophisticated.

А на ваш взгляд, большое зрительское кино должно показывать только красивые вещи, эстетизировать реальность, или это необязательно?

Егор Андреевич: Нет, совсем необязательно. Есть масса успешных фильмов, которые показывают очень драную реальность. Это, например, наши «Антикиллер» и «Брат», британско-американский «На игле». Многие большие картины сняты в неуютных локациях. Просто конкретно в этой истории мне хотелось таких локаций избежать.

Интересно, что, показывая наше недалекое будущее, вы отказались от вымышленных рисованных образов Петербурга, а просто направили камеру на те места, которые уже существуют, но выглядят футуристично — башню Охта-центра, залив с дорогими яхтами, скоростные хорды… Это нужно было, чтобы навести на мысль, что в Петербурге две эпохи существуют одновременно?

Егор Андреевич: Ну, недаром, наверное, Водолазкин выбрал в качестве места действия для своего романа именно Петербург. В этом городе есть стержень — исторический центр, который мы бережем и сохраняем. И есть современные кварталы, которые растут и развиваются в ритме нашей эпохи.
Но сказать, что мы осознанно выбирали именно те районы, которые выглядят футуристично, я не могу. Башня Лахта-центра, которая мне, кстати, очень нравится, попадала в кадр, потому что мы снимали на заливе, а она там видна отовсюду. По хордам мы ездили сами — это сейчас действительно очень удобный способ добраться куда-нибудь из Репино в центр города. Поэтому нет, специально такой задачи не было, но то, что ощущение будущего, собранного из элементов настоящего, возникло, я считаю удачей.
Кстати, исторический Петербург у нас в фильме тоже возникает — это, например, набережные Мойки и еще несколько узнаваемых мест.

А у вас лично есть любимые места в Петербурге? Где в этом городе ваши места силы?

Егор Андреевич: Я люблю старый Петербург. Мне нравится рассматривать здания, построенные в XVIII–XIX веках, просто бродить вдоль этих фасадов. Я вообще очень люблю просто ходить по Питеру: могу пройти час в одну сторону, потом час в другую, и мне будет хорошо. Из конкретных мест могу назвать район Красного треугольника — это заводской квартал, он появляется в «Авиаторе» и в моей предыдущей работе «Большой дом». Я нежно люблю Васильевский остров, весь и район киностудии «Ленфильм». Невский проспект и Кронштадт — теперь это тоже район Петербурга: он очень кинематографичный.

Актриса Дарья Кукарских, которая играет возлюбленную Платонова Анастасию, выглядит и ведет себя как девушка из Серебряного века. Как вы ее нашли?

Егор Андреевич: Это был очень долгий поиск, непростой. Мы перебрали в общей сложности, наверное, полсотни девушек. Задача была, во-первых, найти очень хорошую актрису, но при этом юную — что само по себе непросто: все-таки по-настоящему актер раскрывается после 30, а то и 40 лет. Плюс она должна была иметь такую внешность, чтобы и в 18 лет (Настя из прошлого) и в 30 (Настя из настоящего), выглядеть убедительно. А потом моя кастинг-директор, с которой я работал на «Большом доме», посоветовала мне посмотреть Дарью. И это было стопроцентное попадание. Думаю, что «Авиатор» сыграет серьезную роль в ее актерской карьере.

А как вы думаете, такой типаж девушки, как Анастасия из прошлого Платонова: мягкая, женственная и при этом с богатым внутренним миром, — возможен в наши дни? Может ли героиня Серебряного века существовать сегодня? Герой Платонова вот не смог. А Анастасия?

Егор Андреевич: Я думаю, все возможно. Мне кажется, что в наши дни (в отличие от тех же 90-х) возможно сосуществование огромного количества типажей и способов жизни — и этим оно интересно.
У молодежи появилось больше возможностей. Например, моей дочери 25 лет — она начала сниматься в кино и неплохо зарабатывать. Но ей захотелось развиваться дальше — и параллельно она поступила в Академию художеств. Потом она, возможно, захочет заняться чем-то еще. Для нашего времени такой поиск и развитие в разные стороны —вариант нормы.

И поэтому Настя современная в фильме и книге так сильно отличаются? По мере развития отношений с Платоновым романная Настя становится все менее приятной, в ней просыпается мелочность, прагматизм. Настя в фильме этого лишена. И в прошлом, и в настоящем в ней чувствуется порода, благородство.

Егор Андреевич: Отчасти да. Настя в книге и не могла быть иной — девяностые действительно диктовали людям определенные модели поведения: нужно было выживать. Мы сделали Настю ученой, которая занимается значимым для науки проектом, спонсирующимся к тому же серьезным меценатом. Она — человек определенного уровня. И это, пожалуй, тоже можно назвать приметой нашего времени. В девяностые едва ли можно было представить себе российского ученого обеспеченным успешным человеком.
Образование тогда имело мало значения, важнее было уметь продавать, покупать, как-то устраиваться. А сейчас опять стало модным учиться, знать языки. Наука вновь стала областью, связанной с престижем. Эта тенденция, конечно, не может не радовать.

Гейгер в книге играет роль проводника Платонова в новую жизнь. А в фильме герой Константина Хабенского — самостоятельный, связанный сложными межличностными отношениями с другими персонажами. Вы сделали это, чтобы добиться большего драматизма?

Егор Андреевич: Как раз именно драматизма мне хотелось избежать. Завязав плотный узел между героями, я хотел развязать его так, чтобы, условно, не пришлось рвать нити. Для того, чтобы добиться этого, мне нужен был мудрый человек. И Гейгер именно такой. У него есть внутренняя личная проблема. Но не менее важна для него его миссия, его исследование, за которое он может получить Нобелевскую премию. И по мере того, как исследование движется к своему успешному завершению, Анастасия подпадает под обаяние Платонова. Эта история могла бы закончиться драмой, но, благодаря мудрости Гейгера, проблемы всех героев в фильме оказываются решены: клубок распутывается.

Как вы добивались психологической достоверности? В одной из сцен Константин Хабенский (не будем раскрывать, в какой именно, чтобы не спойлерить, но те, кто посмотрит фильм, поймут, о чем идет речь) демонстрирует высший пилотаж. Целая гамма эмоций при минимуме слов. Невольно возникают мысли об импровизации.

Егор Андреевич: Нет, это, конечно, не импровизация. Чтобы добиться психологической достоверности, мы, наоборот, очень подробно расписывали каждую сцену. Это, впрочем, касается всего сценария — он очень долго переписывался и дополнялся — всего у нас было, наверное, 20 редакций, не меньше.

То, что исследование в фильме спонсирует миллиардер, — намек на то, что в наши дни науку зачастую двигают владельцы больших частных капиталов вроде Илона Маска?

Егор Андреевич: Отчасти да, но главное тут другое. Исследование Гейгера — это, по сути, попытка открыть секрет бессмертия. И он его открывает. Но человек есть человек. Да, возможно, в будущем мы станем жить по 100 и 200 лет, однако обмануть судьбу мы никогда не сможем. Образ миллиардера, который не успевает воспользоваться результатом открытия, которое спонсировал, — это собирательный образ всего человечества. На эту тему есть хорошая поговорка: человек полагает, а бог располагает. Линия героя Евгения Стычкина, который играет миллиардера Желткова, по сути, об этом.

Костюмы «Авиатора» — как современные, так и исторические — заслуживают отдельного разговора. Кто работал над ними?

Егор Андреевич: Над костюмами работала замечательный художник Вера Кошкина. Она проделала огромную работу, перелопатила тонну архивов, нашла решение с футуристичными спортивными образами для Платонова в современности. Исторические костюмы были такими, что я сам порой не узнавал своих актеров. Помню, мы снимали сцену с профессором Ворониным — его играет актер Виталий Кищенко. На следующий день должны были доснимать, я ждал актера, и тут ко мне подходит какой-то парень в скромной курточке и говорит: «Привет, Егор!». В первые секунды я не понял, кто это. Костюм настолько преобразил Виталия, что в обычной жизни я его не узнал. И это как раз тот случай, когда одежда становится инструментом для актера, помогает ему вжиться в роль, преображает его не только внешне, но и внутренне.

А интерьеры в этом тоже помогают?

Егор Андреевич: Безусловно. Интерьер — это продолжение костюма. Так же как правильно выбранная локация — продолжение интерьера. Все вместе это мир, в котором живут герои. И чем он достовернее, тем легче актеру работать, тем естественнее в конечном итоге выглядит его игра и весь фильм. Лично я недостоверность в кино всегда замечаю. Например, у нас любят снимать про 70-е. Из той эпохи сохранилось много мебели. Но если поставить в кадре настоящую польскую кухню, сделанную в семидесятые, она будет выглядеть как находка с блошиного рынка, а не как новая модная кухня — какой она была для советских людей. То же самое касается мебели из красного дерева, лакированных шкафов — любая ободранность на них выглядят как фальшь и недостоверность.

А как художники по костюмам и реквизиту подбирают предметы и одежду в наши дни? Пользуются ли они ИИ или по старинке изучают книги, фото и документы?

Егор Андреевич: В плане подбора картинок, отсортировки фотографий, которые в большом количестве можно сейчас найти в Интернете, искусственный интеллект — хороший помощник. А вот работа над созданием костюмного ряда — это уже дело человека. Искусственный интеллект стремится к идеалу, а в творчестве это не нужно.

И поэтому ИИ не сможет создавать большие произведения искусства?

Егор Андреевич: Да, поэтому. Большое, талантливое всегда несет в себе некую шероховатость или даже, если хотите, долю абсурда. Умение мыслить парадоксально — это чисто человеческая черта, искусственный интеллект так не умеет. ИИ может написать книгу «под Маркеса», но это не будет Маркес, потому что в ней не будет присущей ему сюрреалистичности. И, кстати говоря, эта сюрреалистичность присутствует и в книгах Евгения Водолазкина. И наш фильм, хочется верить, тоже такой. Не фантастический, но сюрреалистический.