Когда вам грустно - съешьте сгущёнки

Вечер был самым обыкновенным. Чай уже дымился на столе, печенье уныло ожидало своей участи, и лишь отсутствие банки сгущёного молока омрачало домашний уют. Я взял телефон вместо фонарика и направился к кладовке.
Дверь открылась с привычным скрипом. Но за ней не оказалось стены с полками. Фонарик телефона осветил пространство, уходящее вниз бесконечными ярусами деревянных стеллажей, на которых стояли банки без этикеток. Некоторые были размером с напёрсток, другие - с бочку. Внутри медленно шевелилось нечто, чему человеческий разум не должен подбирать названий.
Из глубины донёсся влажный шёпот:
- Срок... годности...
Я сделал шаг назад.
Кладовка сделала шаг вперёд.
Полки медленно изгибались под невозможными углами, словно подчиняясь геометрии мира, существовавшего задолго до появления Евклида и санитарных норм. Между банками проползали создания, похожие одновременно на кальмаров, пауков и забытые чеки из супермаркета.
И тогда я увидел Его.
На самой дальней полке покоилась банка сгущёнки. Она была идеальна. Не запылённая. Не просроченная. Без единой вмятины.
Вокруг неё извивались бесформенные щупальца древнего существа, чьё тело занимало, вероятно, несколько измерений сразу. Оно не нападало. Оно лишь охраняло банку с терпением, доступным лишь бессмертным.
Я потянулся.
Щупальца дрогнули.
Во тьме одновременно открылись тысячи глаз.
И все они с нескрываемым осуждением смотрели на меня, словно вопрошая:
«Ты действительно собираешься взять последнюю банку сгущёнки?»
В этот миг меня покинуло всякое мужество.
Я медленно закрыл дверь.
Вернулся на кухню.
Попил чай с печеньем без сгущёнки.
И с тех пор, заходя в магазин, покупаю две банки про запас. Я не знаю, спасает ли это человечество. Дверь в кладовку всегда открывается ровно настолько, насколько я её открываю. И я никогда не проверяю, не стала ли она шире с внутренней стороны.