Очените, пожалуйста, мой рассказ. "Между жизнью и вечным сном"

Зима в тот год выдалась лютая. Снег лежал плотными сугробами, а воздух, казалось, звенел от мороза, обжигая легкие при каждом вдохе. Дима возвращался домой через пустырь за гаражами — короткий путь, который он знал наизусть.

Он не слышал шагов за спиной. Удар пришелся в затылок, резкий и ослепляющий. Дима рухнул в снег, не успев даже вскрикнуть.

— Ну что, парень, добегался? — голос был хриплым, прокуренным.

Его подняли за шиворот, грубо толкая в сторону старой, искривленной березы, стоявшей в глубине рощицы. Дима пытался сопротивляться, но после удара в голове стоял гул, а ноги были словно ватные. Его прижали к шершавому стволу, обмотали руки вокруг него и туго стянули запястья толстой бечевой.

— Посиди, подумай о жизни, — усмехнулся один из нападавших, забирая телефон и кошелек. — Может, к утру и оттаешь. Если повезет.

Они ушли, оставив его в тишине, которая казалась почти осязаемой.

Первые минуты Дима пытался дергаться, кричать, но веревка врезалась в кожу, а холод уже начал пробираться под куртку. Он чувствовал, как ледяные пальцы мороза касаются его лица, шеи, проникают вглубь тела.

Через час паника сменилась странным спокойствием. Дрожь, которая сотрясала его тело, внезапно прекратилась. Стало удивительно тепло. Дима смотрел на верхушки деревьев, на равнодушные звезды, и ему вдруг показалось, что он лежит в мягкой, прогретой солнцем траве.

«Как странно, — подумал он, закрывая глаза. — Почему так тепло?»

Сознание начало медленно угасать, словно догорающая свеча. Звуки леса — скрип веток, далекий вой ветра — стали отдаляться, превращаясь в тихий гул. Дима перестал чувствовать свои руки, ноги, само свое тело. Он словно растворялся в этом бесконечном, белом безмолвии.

Когда его нашли спустя несколько часов случайные прохожие, он уже не дышал. Его кожа была цвета фарфора, а иней покрыл ресницы плотной коркой.

В реанимации врачи боролись за него долго. Сердце удалось запустить, но организм, истощенный критическим переохлаждением, ушел в глубокую оборону. Дима впал в кому.

В палате было тихо. Только мерный писк монитора нарушал тишину, отсчитывая секунды его жизни. Врачи говорили о «необратимых процессах» и «низких шансах», но его мать каждый день сидела рядом, держа его холодную, неподвижную руку.

Дима был где-то там, в своем бесконечном белом сне. Он не чувствовал боли, не чувствовал холода. Он просто шел по бесконечному полю, где не было ни бандитов, ни мороза, ни страха. Он шел к свету, который маячил где-то впереди, и не знал, вернется ли он когда-нибудь в тот мир, где его так жестоко предали.

За окном продолжала кружить метель, заметая следы того страшного вечера, оставляя Диму в его ледяном плену, между жизнью и вечным сном.