Сожалею. У меня папы не стало из-за моркови.
Он ел её сорок лет подряд. Не просто любил — он был в ней убеждён. Как другие верят в пробиотики, витамины, настойки, он верил в морковь. Завтрак — свежая, хрусткая, натощак. Обед — тушёная с луком, иногда с каплей масла. Ужин — сок, тёртая, снова сок. Иногда ночью я слышал, как кто-то встал — и понимал: папа. Он сидел на кухне в темноте, спиной ко мне, и ел морковь. Молча. У него были тайники. Он прятал её, как курильщик прячет сигареты, как алкоголик бутылку. Я однажды нашёл в зимних сапогах — морковку, завёрнутую в салфетку.
Когда мама просила его остановиться, он злился. Он говорил: «Это лучше любого лекарства. Мои сосуды чисты. Я буду жить до девяноста». Но он стал каким-то сухим. Губы растрескались. Кожа — оранжевая, будто лампа. Глаза блестели, но будто в них постоянно стояла морковная пыль.
Вскрытие показало перегрузку печени, гипервитаминоз A, сильный дефицит белка. Врачи говорили осторожно, с паузами.
Слово «морковь» они не произносили, словно боялись чего-то.
На девятый день после ухода папы мы услышали в кладовке лёгкий хруст. Просто… хруст. Мы не стали открывать.