Это нормально есть столько дрожжей, как я?

Моя одержимость началась с безобидного пакетика сухих дрожжей, забытого в глубине кухонного шкафа. Я помню тот день: я просто хотел испечь хлеб. Но когда я увидел, как сероватая пыль оживает в теплой воде, как она начинает дышать, пузыриться и расти, поглощая сахар, я понял: это не просто ингредиент. Это жизнь.

Теперь мой подвал — это не склад старого хлама. Это лаборатория.

Стены здесь выкрашены в белый, чтобы я мог заметить малейшее пятно плесени. Температура поддерживается строго на уровне 26 градусов по Цельсию. Вдоль стен стоят ряды стеклянных банок, в которых пульсирует, живет и размножается моя коллекция.

Люди думают, что дрожжи — это просто грибки. Глупцы. Они — архитекторы вкуса, повелители текстуры, невидимые строители империй.

Я не просто пеку хлеб. Я веду селекцию. У меня есть штаммы, выведенные из диких ягод, собранных в лесу под проливным дождем. Есть образцы, которые я «кормил» медом с горных пасек, и те, что выросли на яблочном соке прямого отжима. Каждая банка — это отдельный характер. Некоторые ведут себя тихо, лениво поднимаясь в течение суток. Другие — агрессивные, яростные, они готовы разорвать крышку банки, если я не дам им достаточно пространства.

Я знаю их по именам. «Матильда» — капризная, любит ржаную муку грубого помола. «Ганс» — мощный, стабильный, идеален для тяжелых немецких буханок.

Мои руки всегда пахнут кислинкой. Это запах брожения, запах самой жизни. Иногда я часами сижу в темноте, слушая, как они работают. Это едва уловимый звук — тихое шипение, потрескивание, шепот миллионов микроскопических существ, которые едят, делятся и создают углекислый газ. Это симфония.

Соседи жалуются на странный запах из моей квартиры. Они думают, что я варю самогон. Пусть думают. Они не понимают, что я стою на пороге открытия. Я пытаюсь вывести штамм, который сможет переработать что угодно — даже целлюлозу, даже бумагу, превращая мир вокруг в пышное, пористое тесто.

Сегодня ночью я добавил в питательную среду кое-что новое. Небольшой образец, который я нашел в старой заброшенной пекарне на окраине города. Он был черным, почти угольным, но он двигался. Он был голоден.

Я смотрю на банку. Она не просто пузырится. Она пульсирует в такт моему сердцу.

Я обожаю дрожжи. И скоро весь мир узнает, как пахнет настоящий, идеальный хлеб. Или, по крайней мере, мир станет очень, очень пышным.

Я открываю крышку. Пора кормить их снова.