Женщины и их жестокость

Это была любовь, которую я считал единственной на всю жизнь. Она случилась с первого взгляда — и это само по себе казалось чудом, ведь я никогда не верил в такие истории.
Всё развивалось стремительно: уже через две недели мы жили вместе, через два месяца она призналась мне в любви. Спустя восемь месяцев я сделал предложение, а ещё через некоторое время мы поженились.
Она была необыкновенной — сложной, красивой и невероятно ранимой, хотя многим казалась жёсткой и даже беспощадной. Она носила эту маску «стервы», будто защищаясь от мира. Но я видел за ней другое — тонкую, глубокую натуру, которую мало кто замечал. И мне хотелось беречь именно эту её сторону.
Через год у нас родился ребёнок. Это было общее счастье, наша общая мечта. Но именно тогда всё начало рушиться. Её ожидания разбились о реальность: бессонные ночи, усталость, рутина. Я старался сделать всё, чтобы ей стало легче. Купа́л малыша, гулял с коляской, убирал дом, учился готовить — осваивал всё подряд, чтобы хоть немного её разгрузить. Ночами укачивал сына, спал по два-три часа, а утром шёл на работу, едва держась на ногах.
Ещё до рождения ребёнка мы купили машину — удобную, с большим багажником, специально под её нужды. Я сам ходил на работу пешком, чтобы у неё была возможность ездить в поликлинику, в магазины, никуда не торопясь.
Со временем становилось только тяжелее. Она всё сильнее тонула в усталости, а я — вкладывался ещё больше. Любил её по-прежнему, отчаянно. Забирал сына на целый день, чтобы у неё был хотя бы один спокойный день для себя. Но вместо отдыха она снова бросалась в домашние дела, будто не умела просто выдохнуть.
Я чувствовал, что мы теряем друг друга, и не мог с этим смириться. Подошёл к ней и честно сказал: «Я вижу, что с тобой что-то происходит. Мне тебя не хватает. Давай поговорим. Я не хочу тебя терять». Она ответила просто: «Я сама не знаю. Просто очень устала».
Тогда я стал стараться ещё сильнее. Научился готовить по-настоящему: варил несколько видов супов, делал салаты, жарил, тушил, готовил подливы — список блюд рос, будто это могло всё исправить. Иногда сам готовил ужины. А если она возвращалась от мамы (они жили в другом регионе), я заранее забивал холодильник, готовил обеды и ужины на два-три дня вперёд — чтобы она могла просто отдохнуть с дороги.
Дарил ей сертификаты в спа, в любимые магазины, старался, чтобы она тратила это время на себя. Пока я был с сыном, она могла хоть немного побыть просто женщиной, а не только мамой и хозяйкой.
Спустя четыре года случился первый серьёзный конфликт. Я немного выпил — не потому что любил спиртное, а просто чтобы чуть-чуть сбросить напряжение. Это случалось редко, буквально пара банок хорошего пива. Но в тот вечер меня назвали алкоголиком. Я не понимал, за что, но пытался всё исправить, загладить вину, вернуть то хрупкое спокойствие, которое у нас ещё оставалось.
Какое-то время всё вроде бы наладилось. Я продолжал делать всё возможное. Встречал её по вечерам, почти каждый день водил сына в садик, чтобы она могла поспать лишний час. Прогревал её машину зимой, заправлял, следил, чтобы всё было в порядке. В доме всегда было всё необходимое. Каждый год мы ездили на море, устраивали небольшие поездки по России — старались быть семьёй.
Но я начал выгорать. Снова заговорил с ней: «Не хочу тебя терять. Что-то происходит, давай разберёмся. Я люблю тебя и не хочу, чтобы мы теряли нашу семью». Ответ был всё тот же: «Я ничего не понимаю. Просто устала».
А я продолжал: приносил цветы, подавал кофе в постель, готовил, убирал, бегал ночью в аптеку, старался приехать с работы пораньше, чтобы просто посидеть вместе под пледом и посмотреть фильм. Покупал её любимые сладости, спрашивал, как прошёл день, обнимал, когда ей было тяжело.
Мне казалось, что это послеродовая депрессия, которая никак не отпускает. Но со временем усталость превратилась в раздражение. Претензии сыпались из мелочей: не убрал кружку, забыл что-то в садике, не успел помыться после работы, потому что боялся, что потом не усну.