Светятся окна, и в глянце журналов Блеск безупречный и ровный загар. Мир — это выставка лиц-карнавалов, Где каждый прячет свой внутренний пожар.
Губы накрашены, жесты красивы, Смех серебрится, как в чистом ручье. Только глаза бесконечно тоскливы, Будто чужие на этом пире.
Горечь побед, что достались не в радость, Груз ожиданий, давящий на плечи. В этой улыбке — не свет и не сладость, В ней лишь попытка дождаться, где вечер.
Блеск декораций и хрупкие роли, Шёлк маскирует глубокий рубец. Сколько за этой фальшивой паролью Бьётся усталых и честных сердец?
Трудно признаться, что холодно в марте, Проще сиять, задыхаясь внутри. Жизнь расчертили на глянцевой карте, Скрыв за улыбкой всё то, что горит.
Светятся окна, и в глянце журналов
Блеск безупречный и ровный загар.
Мир — это выставка лиц-карнавалов,
Где каждый прячет свой внутренний пожар.
Губы накрашены, жесты красивы,
Смех серебрится, как в чистом ручье.
Только глаза бесконечно тоскливы,
Будто чужие на этом пире.
Горечь побед, что достались не в радость,
Груз ожиданий, давящий на плечи.
В этой улыбке — не свет и не сладость,
В ней лишь попытка дождаться, где вечер.
Блеск декораций и хрупкие роли,
Шёлк маскирует глубокий рубец.
Сколько за этой фальшивой паролью
Бьётся усталых и честных сердец?
Трудно признаться, что холодно в марте,
Проще сиять, задыхаясь внутри.
Жизнь расчертили на глянцевой карте,
Скрыв за улыбкой всё то, что горит.