Любите кофе?

О происхождении кофе написано слишком много нелепостей и слишком мало правды. Те немногие фрагменты, которым я теперь осмеливаюсь доверять, неизменно обрываются на полуслове, словно сама природа этого знания противится человеческой памяти и стремится изгладить всякий след своего существования.
Зёрна, приобретённые мною в безымянной лавке ветхого портового города, были черны той неестественной, поглощающей чернотой, какую невозможно встретить ни в древесном угле, ни в обсидиане, но лишь, быть может, в бездонных межзвёздных безднах, где свет ещё не был задуман. Их сморщенная поверхность казалась древнее самой растительной жизни; она внушала мучительное ощущение непостижимой старины, словно каждое зерно было не семенем, а окаменевшим сердцем мира, существовавшего до возникновения Солнца. Старик, продавший их, не поднял на меня глаз. Его дрожащие губы едва слышно произнесли: «Не перемалывайте всё сразу». В этих словах было не предостережение, а смиренное признание силы, перед которой человеческий язык утрачивает способность выражать ужас.
Когда жернова раздробили первое зерно, воздух наполнился ароматом столь густым, терпким и непереносимо древним, что его уже нельзя было назвать запахом. Скорее он напоминал внезапное воспоминание о событии, которого не могло быть в человеческой истории. Комната тотчас утратила привычную определённость: углы исказились, стены отступили в немыслимую даль, а за их призрачной оболочкой проступили циклопические аркады, исполинские колоннады и кощунственные своды, возведённые существами, для которых геометрия нашего мира была столь же примитивна, как детский рисунок. Пространство сделалось зыбким, время — вязким, а сама причинность, казалось, уступила место каким-то неизмеримо более древним законам, чьё существование человеческий разум способен вынести лишь на кратчайшее мгновение. Лишь тогда мне открылось знание, от которого милосерднее было бы навеки отказаться. Кофе не пробуждает. Он разрушает благословенный покров сна, наброшенный природой на человеческое восприятие.
Мы называем бодрствованием жалкое состояние, в котором сознание остаётся слепым к подавляющему большинству окружающего. Истинное же бодрствование начинается лишь тогда, когда первый глоток этого чёрного настоя растворяет последние преграды между разумом и теми безымянными обитателями, что бесконечно медленно странствуют в промежутках между мгновениями, наблюдая за нашим миром с равнодушием, какое человек испытывает к движению пылинок в солнечном луче. Мир не изменяется. Изменяется наблюдатель, обречённый увидеть чудовищную полноту реальности.
Теперь я не сплю уже двенадцатые сутки. Усталость более не приходит; её место заняло прозрачное, ледяное бодрствование, не имеющее ничего общего с жизнью. На дне чашки смоляная гуща медленно складывается в отвратительные, нечеловеческие письмена, исполненные столь чуждой симметрии, что один взгляд на них вызывает ощущение бездонной пропасти, разверзшейся внутри собственного рассудка. Я убеждён: это не осадок. Это знаки. Ими отмечают тех, кто увидел слишком многое.
Но ужасает меня не это. С каждым утром кофейной гущи остаётся всё меньше. Я тщательно измерял её, взвешивал, запирал чашку в шкафу и даже опечатывал дверцу воском. Всё было напрасно. Каждую ночь кто-то терпеливо, неизменно и с какой-то нечеловеческой аккуратностью допивает её до последней крупицы. И всякий раз на внутренней стенке чашки я нахожу свежий отпечаток губ, слишком широкий, чтобы принадлежать человеку.