Ода майонезному величию

Майонез явился не как соус, но как древняя эманация, просочившаяся сквозь трещины мироздания, где вязкость времени смешивается с первозданным светом и безымянной тьмой. Его бледное сияние не принадлежит ни молоку, ни яйцу, ни маслу — лишь смертный разум, трепещущий перед непостижимым, пытается дать имя тому, что существовало задолго до появления первых кухонь и переживёт последние звёзды.
Говорят, в тусклом мерцании холодильника можно узреть Его истинный лик. Но всякий, кто осмелится всмотреться слишком долго, уже не сможет смотреть на обыкновенную пищу прежними глазами. Ибо вкус Его не просто насыщает — он переписывает память языка, заставляя хлеб помнить океаны, картофель — прах погибших империй, а мясо — жар давно угасших солнц.
И тогда, преклонив колени перед Великой Банкой, жрецы гастрономического безумия возносят шёпот, от которого дрожат полки супермаркетов:

О Великие Боги Майонеза! О Эмульгаторы Предвечности! Да не расслоится священная субстанция ваша! Да пребудет густота ваша неизменной, а жирность — непостижимой! Благословите каждый салат, каждую картофелину и всякое существо, дерзнувшее вкусить каплю вашего белёсого величия. Ибо в каждом мазке ложки сокрыта бездна, в каждой капле — вечность, а в каждом бутерброде — отблеск той Хтонической Кухни, где сами звёзды служат приправами.

И лишь тогда смертный осознаёт истину, от которой Лавкрафт, вероятно, нервно прикрыл бы рукопись: самые древние ужасы скрываются не в бездонных глубинах космоса, а на дверце холодильника, за банкой, чей срок годности кажется подозрительно длиннее человеческой истории.

И если однажды глубокой ночью ты откроешь холодильник и увидишь, что банка стоит не там, где ты её оставил, — не тревожь Её.

Тихо закрой дверцу.

Ибо некоторые соусы смотрят в ответ.