Кто всё-таки такая?

Не существовало ни времени, ни тьмы — ибо и то и другое уже предполагало бы хоть какой-то порядок. Там, за истёртыми краями мысли, где пространство свёртывается в собственную изнанку, покоилось Нечто, столь древнее, что само понятие древности казалось возле него случайной пылинкой, занесённой ветром ещё не родившихся эпох. Оно не спало, ибо сон требует смены состояний; оно не бодрствовало, ибо бодрствование предполагает различие между внутренним и внешним. Оно просто было — бездонной тенью в ткани невозможного, чьё немое присутствие медленно истончало саму способность мироздания оставаться собой.
Я увидел его не глазами. Скорее, сама моя память внезапно обрела ещё одну, невозможную глубину, в которой тысячелетиями лежало это созерцание, ожидая часа, когда рассудок достаточно обветшает, чтобы провалиться сквозь собственное дно. Тогда звёзды перестали быть звёздами. Они раскрылись подобно слепым, влажным цветам, растущим из костного мозга космоса, и каждая испускала не свет, а вязкое воспоминание о свете тех вселенных, что умерли прежде, чем научились существовать. Между ними текли океаны, не знавшие воды. Их приливы состояли из геометрий, невозможных для человеческого зрения; их волны разбивались о берега измерений, чьи очертания причиняли боль одной лишь попыткой представить их. В этих хтонических безднах плавали исполинские контуры, настолько громадные, что само понятие величины крошилось о них в серую пыль. Их движение не смещало пространства — напротив, пространство торопливо отползало прочь, словно живая плоть от прикосновения раскалённого железа.
И тогда Оно обратило ко мне внимание. Не взгляд. Не мысль. Лишь едва заметный излом бесконечности, настолько ничтожный для него, что его невозможно было бы отличить от случайности. Но этого оказалось достаточно. Всё пережитое мною — каждый вдох, каждая надежда, каждое слово, произнесённое людьми у колыбелей, алтарей и могил, — внезапно обнаружило себя тончайшим налётом плесени на поверхности чудовищной, безымянной пропасти. Цивилизации оказались лишь краткими судорогами пыли. История — трещиной на скорлупе яйца, давно уже проглоченного тем, что никогда не рождалось.
Когда видение исчезло, мир остался прежним. Солнце всё так же всходило. Деревья всё так же шумели. Люди продолжали смеяться, спорить и есть вермишель. Только теперь я видел, как под каждым камнем, под каждой тенью, под каждым мгновением терпеливо проступает исполинский контур той бездонной, доисторической безысходности, что медленно просачивается сквозь трещины бытия — не потому, что желает поглотить мир, а потому, что мир с самого начала был лишь её случайным, почти незаметным отражением.

На скамейке сидел соседский кот Афанасий.

Он смотрел на меня секунд пять.

Потом совершенно буднично чихнул, устроился поудобнее и принялся с величайшим достоинством вылизывать себе задницу — с таким выражением морды, словно именно это, а не гибель рассудка человечества, и являлось подлинной, окончательной и неизречённой тайной Вселенной.