Девочки, ситуация: познакомилась на СЗ с мужчиной и влюбилась.

Несколько месяцев счастья и ощущения полета (что в 45 лет с тремя детьми — не частое явление, что уж там )))

А потом в дверь постучала военная полиция.

И начался какой-то сюр. Мужчину в итоге вернули на СВО (он военный врач) и в какой-то момент связь с ним закончилась, и я осталась одна с тонной невысказанных слов. И чтобы не сойти с ума — собрала из них текст.

Не меняла имена. Не искажала даты. Все чувства — настоящие. Секс — настоящий. Его фразы — настоящие. Его «ЯТЛ» и длинное тире, которое он научился ставить в чате ради меня, — всё настоящее.

Сейчас книга участвует в литературном конкурсе и уже вошла в лонглист, а я сижу и думаю: имела ли я право? Он не давал согласия. Он вообще не знает, что стал литературным героем. Мои дети — они тоже там есть. Моя мама, его мама, бывший муж — все зашиты в текст.

С одной стороны — это моя жизнь и моя боль. Я имею право её осмыслять. А самое важное — этот текст для меня оказался глубоко терапевтическим. С другой — я выставила наружу то, что принадлежало не только мне.

Как думаете: где проходит граница между «это моя история» и «я украла чужую жизнь для сюжета»? Вы бы смогли простить, если бы узнали себя в чьей-то книге?

Назвала роман «Идеальный член общества» и это не то, что вы подумали. Точнее не только ))
Понятно, что семья и подруги считают меня новой Франсуазой Саган и Кэрри Брэдшоу в одном лице, но чувствую, что нуждаюсь в невлюбленных в меня читателях 🤪 Вдруг тема зацепит, буду благодарна конструктивным комментаторам:

«Войдите, открыто!
Когда вечером в дверь постучали, я удивилась — курьеры всегда звонят в домофон, да и не заказывала я ничего.
Тем более военную полицию.
Но она пришла. Она всегда приходит без приглашения. Стучали тяжело, уверенно. Так стучат люди, у которых есть право стучать. Не просьба — приказ, замаскированный под вежливость. Собака, которую мы ещё не купили, не залаяла, потому что её не было. Была только я, мои испуганные дети и этот стук, от которого вибрировала дверная коробка.
Вопреки своему обычаю жить нараспашку, я посмотрела в глазок и спросила: «Кто?»
— Военная полиция, откройте, — и назвали твоё имя.
Полное, красивое, симметричное и зеркально отражённое от моего. Мы шутили с тобой, что наши отцы не долго думали, как нас назвать. И что мы тоже не будем долго думать: дочку назовём Лер-кой, а сына — Женькой. Лерка и Женька.
— Откройте! — вернул меня в реальность голос по ту сторону двери.
Я не открывала. Вместо этого позвонила тебе, и твой ровный глу-бокий голос меня успокоил и запутал одновременно. Чтобы хоть немного распутаться, я догадалась позвонить адвокату. Получила телефон дежурного прокурора и инструкцию: хочешь — открывай, не хочешь — не открывай. Без постановления полиция не имеет права входить. Только по приглашению.
Постановления с их стороны не было, приглашения с моей — и подавно.
Но гости стучали ещё и ещё. С перерывами. Сначала настойчиво, потом с угрозой и обещанием вызвать полицию, потом почти просительно — мол, ну откройте, мы же всё равно не уйдём.
Я не открывала. Потому что чувствовала: как только я открою, ты перестанешь быть моим. Ты станешь тем, кого ищут. Тем, кого я не знаю.
Я ждала, что ясность придёт с твоей стороны. Что ты скажешь что-то, после чего всё встанет на свои места. Что ты объяснишь, почему военная полиция ищет военного врача, который лечил раненых. Объяснишь так, что я поверю.
Но ты молчал.
А количество потусторонних сил за дверью увеличивалось. Через час я устала. Не испугалась. Не сдалась. Просто устала от
этого дабстэпа, который я не заказывала. И за 65-ваттную колонку прятаться было уже поздно — тётя Валя давно пожелала всем малышам «Спокойной ночи!». К тому же кофе остыл.
Я подошла к двери и с полминуты не могла её открыть — крутила замки, дёргала ручку, и с обратной стороны, вероятно, казалось, что моя дверь заперта как у Шефа из «Бриллиантовой руки». Оказалось — всё это время дверь была открыта. Как моя вера в людей.
— Ищите, — дала я команду псам.
Непрошеные гости переглянулись. Видимо привыкли к слезам, к «а что случилось», «он хороший, вы ошиблись». А тут — «фас».
— Мы разыскиваем... — начали чеканить вояки.
— Я знаю, кого вы разыскиваете, — перебила я. — Вы разыскиваете мужчину, которого я сама разыскивала всю жизнь.
— Беглого преступника, — переложил на свой казённый язык кто-то из сине-зелёного квартета.
Вдох сломался где-то на полпути и застрял в груди осколком.
Правда вообще всегда прошивает, как пуля — сначала не чувствуешь, только удар, а потом накрывает жаром и холодом одновременно.
Когда дыхание нормализовалось, я рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом почти в голос. Не потому что смешно. Потому что если не смеяться — придётся кричать. Кричать, что я же видела! Я видела эту статью в интернете, но отмахнулась от неё как от досад- ного недоразумения, решив, что полное совпадение ФИО — это про- сто совпадение!
— Знаете что, — сказала я, просмеявшись и вытирая глаза, — вы не там ищете...»

Захотелось ли вам продолжить читать?