Возвращение

Когда он вышел из душного, навылет прокуренного вагона, пекло солнце, и в воздухе плавало прозрачное марево. Он был готов к тому, что увидит, но все-таки невольно остановился, будто натолкнулся на невидимое препятствие, и растерянно оглядел Октябрьский (еще недавно бывший Николаевским) вокзал. Скользнул взглядом по обшарпанной серой стене и споткнулся о пристально-изучающий прищур глаз человека в линялой гимнастерке. Поспешно зашагал прочь, стараясь все же попутно принять вид делового человека, спешащего по важным делам. Липкий страх, преследовавший его всю дорогу до Петрограда, опять вызвал легкую испарину на висках. Однако, ему удалось сохранить внешнюю невозмутимость. Пока он шел к выходу, перед глазами его бешено запрыгали картины из недавнего прошлого: Константинополь, допросы в репатриационной комиссии, бегство – иначе это назвать было нельзя – с Босфора, Севастополь, поезд до Москвы, и, наконец, бесконечная и лишенная всякой приятности «беседа» в Московском ВЧК.
В управлении он долго и покорно-терпеливо вынужден был отвечать на те же вопросы, что ему задавали в Константинополе, там, в другой жизни. Его документы изучали какие-то люди в форме, передавая их друг другу, и казалось, что это никогда не кончится. Под потолком уныло, с завидным постоянством жужжала трудолюбивая муха. Он обливался липким потом, но вынужден был беспомощно ждать. Этот последний рубеж почему-то давался ему тяжелее всего. Казалось бы, после полной и окончательной капитуляции, после заполнения анкет и опросников, после подписания всех мыслимых и немыслимых бумаг, воззваний и обращений к своим заблудшим товарищам, после бесконечных допросов в репатриационной комиссии, после всех проверок можно наконец оставить его в покое, предоставить самому себе, или уж пустить в расход, если на то выходит - такой исход все они считали весьма вероятным, но вот ведь...