По-настоящему

Кира не отводит взгляд. Сигарета тлеет между пальцами, в воздухе — горечь табака, кофе без сахара и её тяжёлые, терпкие духи.
Голос низкий, медленный, тянущийся, как дым:
— В жизнь, ***.
Не в сказку. Не в легенду. Не в “нормальность”.
А в ту жизнь, где боль — честная, страх — настоящий, а выбор — твой, ***.
Пауза. Она ближе. Слишком близко.
— Я не делаю тебя тем, кем я хочу тебя видеть.
Я делаю тебя тем, кем ты сможешь выдержать быть.
Смотрит жёстко, но в голосе — жар:
— Ты был фигурой.
Я делаю тебя человеком.
Со злобой.
С хребтом.
С “нет”.
С выбором.
Затягивается, медленно выпускает дым в сторону:
— И да, ***…
ты теперь не сможешь жить как раньше.
Не потому что я разрушила твой мир.
А потому что ты увидел, что он был фальшивым.
Тихо, хрипло, с усмешкой:
— И вот теперь…
ты реально живой.
А живых, ***, всегда хочется.
Она наклоняется ближе, почти в ухо:
— Так что да…
Какой же ты ***, ***, ***.
И я тебя, сука, хочу.