Я для Лерочки своей готовил признания, Я писал картины маслом, рисовал страдания, Я лепил ее скульптуры, и ломал их тут же, Потому что кроме Леры мне никто не нужен! Я решил, что напишу своей Лере оду, Ведь поэзия вошла нынче снова в моду, Стих сей, Лерочка, прими, оцени достойно, И пожалуйста, не делай душе моей больно 💔
Я для Лерочки своей готовил признания, Я писал картины маслом, рисовал страдания, Я лепил ее скульптуры, и ломал их тут же, Потому что кроме Леры мне никто не нужен! Я решил, что напишу своей Лере оду, Ведь поэзия вошла нынче снова в моду, Стих сей, Лерочка, прими, оцени достойно, И пожалуйста, не делай душе моей больно 💔
Привет) тогда жду «ответочку», чему верите? Давайте что-нибудь великое
Не Великое, но очень настоящее...
Семён Гудзенко (1922—1953) ПЕРЕД АТАКОЙ
Когда на смерть идут — поют, а перед этим можно плакать. Ведь самый страшный час в бою — час ожидания атаки. Снег минами изрыт вокруг и почернел от пыли минной. Разрыв — и умирает друг. И значит — смерть проходит мимо. Сейчас настанет мой черед. За мной одним идет охота. Будь проклят сорок первый год — ты, вмерзшая в снега пехота. Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины. Разрыв — и лейтенант хрипит. И смерть опять проходит мимо. Но мы уже не в силах ждать. И нас ведет через траншеи окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи. Бой был короткий. А потом глушили водку ледяную, и выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую.
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зеленые, болотные огни.
Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьем тирольского стрелка.
Но прелесть ясная живет в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье, И управляю им всецело я.
Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери.
Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной».
А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далеком, Звенит Ахматовой сиренный стих.
Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне.
Не знаю историю этого стихотворения Н.Гумилева.
Знаю, что он участвовал в Первой Мировой..но..как, в качестве кого.. Может он его написал до участия в боевых действиях, когда еще в нём "бушевал" романтизм... Он же врач...может еще не видел к тому моменту ран и не слышал стонов умирающих... Не знаю...как-будто, писал штабной талантливый писарь из ставки главнокомандующего...
Когда на смерть идут — поют, а перед этим можно плакать. Ведь самый страшный час в бою — час ожидания атаки. Снег минами изрыт вокруг и почернел от пыли минной. Разрыв — и умирает друг. И значит — смерть проходит мимо. Сейчас настанет мой черед. За мной одним идет охота. Будь проклят сорок первый год — ты, вмерзшая в снега пехота. Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины. Разрыв — и лейтенант хрипит. И смерть опять проходит мимо. Но мы уже не в силах ждать. И нас ведет через траншеи окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи. Бой был короткий. А потом глушили водку ледяную, и выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую.
Знаю, что он участвовал в Первой Мировой..но..как, в качестве кого.. Может он его написал до участия в боевых действиях, когда еще в нём "бушевал" романтизм... Он же врач...может еще не видел к тому моменту ран и не слышал стонов умирающих... Не знаю...как-будто, писал штабной талантливый писарь из ставки главнокомандующего...
Написано в 1914, опубликовано через год. Думаю, понятно теперь все)