Стихи, лечащие душу

что рассказал шанкар своему другу раджу, когда вернулся домой

иннокентию всеволодовичу

когда я прилетел, раджу, я решил: эти люди живут как боги
сказочные пустые аэропорты, невиданные дороги

целое стекло в окне и фаянсовый унитаз даже в самой простой квартире
счастливы живущие здесь, сказал, как немногие в этом мире

парки их необъятны, раджу, дома у них монолитны
но никто из их обитателей не поет по утрам ни мантры,
ни киртана, ни молитвы

вроде бы никто из них не лентяй, ни один из них не бездельник -
но они ничего не делают, кроме денег:

кроме денег и денег, раджу, как будто они едят их:
только пачки купюр рекламируют на плакатах

представляешь, раджу, ни грязи, ни нищеты, но вот если большая трасса -
то во всю длину вдоль нее щиты, на которых деньги и даже - груды сырого мяса

кроме денег, раджу, как будто чтобы надеть их:
нанимают чужих людей, чтоб заботились об их детях

кроме денег, раджу, но как попадется навстречу нищий или калека -
так глядят, будто он недостоин имени человека

кроме денег, но не для того, раджу, чтоб жене купить на базаре
дорогих украшений или расшитых сари

а пойти и сдать в банк, и соседям служить примером -
и ходить только в сером, и жена чтоб ходила в сером

женщины их холёны, среди старух почти нет колченогих, дряблых
но никто из мужчин не поет для них,
не играет для них на таблах

дети их не умирают от скверной воды, от заразы в сезон дождей или черной пыли,
только я не видел, чтоб они бога благодарили

старики их живут одни, когда их душа покидает тело -
часто не находят ничьей, чтобы проводить ее захотела

самое смешное, раджу, что они нас с тобой жалели:
вы там детям на хлеб наскребаете еле-еле,

спите на циновке, ни разу не были ни в театре, ни на концерте -
люди, что друг другу по телефону желают смерти

я прожил среди них пять дней и сбежал на шестые сутки -
я всерьез опасался, что навсегда поврежусь в рассудке

и моя сангита аж всплеснула руками, как меня увидала:
принесла мне горячих роти и плошку дала

что с тобой, говорит, ты страшнее ракшаса, бледнее всякого европейца,
я аж разрыдался, раджу, надо ж было такого ужаса натерпеться

Вера Полозкова

.А бывает: сойдешь с ума и шепнешь «спасибо».
Скука, пыль и жара. Хеврон. Середина лета.
Можно вешать белье – закончились дни хамсина,
Можно пить на веранде чай, заедать щербетом.

Садик маленький, Сара особенно любит розы.
В Балаклаве росли не такие, но запах, запах!
На качалке - потертый том диссидентской прозы
(Современную прозу Абрам не выносит на дух).

- Что-то Айзек давно не пишет, - вздыхает Сара.
- Неужели так трудно - для матери пару строчек?
Я в последнее время себя ощущаю старой,
Мне бы внуков дождаться, да вот не спешит сыночек.

Как вернется - скажу ему. Кстати, соседка Варда
Забегает частенько, на фото глядит украдкой.
Поженились бы. Айзек тогда не уедет, правда?
Только черная рамочка смотрится как-то гадко.

Улыбается Сара. Над садом витает вечер.
Отвернувшись привычно, Абрам вытирает слезы.
Тридцать лет – а как будто вчера... и ничуть не легче.
На Голанских высотах безумствуют розы, розы
Светлана Ширанкова

Надежда! Позолоченный обман!
Отрада нашего существованья,
неясный сон в зеленом одеянье,
неистовых мечтаний ураган!

В живых вливая пагубный дурман,
ты пробуждаешь в немощи желанье,
несчастным ты даруешь обещанье,
а тем, кто счастлив, - счастья талисман.

Все ловят тень твою, алкая света,
и всем в зеленых видится очках
мир, разукрашенный воображеньем...

Моя ж душа лишь разумом согрета,
и я свои глаза держу в руках,
испытывая взгляд прикосновеньем.

Хуана Инес Де Асбахе и Рамирес де Сантильяна. Вторая половина 17 века.

Незавидная перспектива -
Быть истёртою в порошок.
После женского коллектива
И в чистилище хорошо!

На картинках видали бестий?
С них стекала густая слизь.
Если тётки слетелись вместе,
Значит бестии расползлись.

Тётка в сущности тише мыши,
Всё Окей! 36 и 6.
Но в количестве две и свыше
Начинается просто жесть!

Точно где-то сидит зараза -
Первобытная сволота...
Это он - коллективный разум,
Хоть разумного мало там.

Группа тёток - лихая группа
[Инквизиторов тайный штаб],
Есть задача - ни дня без трупа,
Больше группа - крупней масштаб.

Не от бедности, не от злости
Сердцу требуется резня:
Тётки моют друг другу кости,
Ведь без этого - депресняк:

Сразу - брешь в годовом балансе,
В кадрах - дыры от "А до Я"...
Потому-то я на фрилансе -

Ни-ко-му-не-ко-бе'ль-ная!

(Автора не знаю)

Старая лента - обугленный лес.
Юный Алейников, юный Бернес.
Дочь говорит: "Примитив"!
Может быть, правда в словах этих есть,
Только отвага, и верность, и честь -
Непреходящий мотив.
Их проявила на пленке война...
Как надоели мне полутона -
Словно боимся мы сильных страстей
Так, как боятся незваных гостей...

Старая лента - обугленный лес,
"Темную ночь" напевает Бернес.
Ах, как волнует нехитрый мотив,
Как покоряет сердца "примитив"!

Юлия Друнина

если хочешь о важном — давай о важном.
хотя это понятие так двояко.
одиночество — вовсе не так уж страшно.
страшно в двадцать один умереть от рака.

страшно ночью не спать от грызучей боли,
что вползает под кожу и ест с корнями.
а ты роешь могилу от слов «уволен»,
или «лучше остаться с тобой друзьями».

говоришь, как пугающи предпосылки
неизбежности рока, судьбы, удела?
страшен выбор — идти собирать бутылки,
или сразу идти на торговлю телом.

говоришь, нет квартиры в многоэтажке,
платежи коммунальные шею душат?
а когда-то хватало малины в чашке
и оладушек бабушкиных на ужин.

говоришь, что вокруг — ***** и драмы,
что в кошмарах — ***** пустые лица.
страшно — в девять ребенку лишиться мамы.
страшно — маме ребенку не дать родится.

страшно видеть, как мир в себе носит злобу,
как друзья обменялись ножами в спину.
если хочешь о важном — давай о добром.
как быть добрым хотя бы наполовину?

как найти в себе силу остаться честным,
ощутить в себе волю, очистить душу?
правда, хочешь о важном? садись. чудесно,

это важно, что ты еще хочешь слушать.
(автора не знаю)

Поглядишь, как несметно
Разрастается зло
Слава Богу - мы смертны,
Не увидим всего.

Поглядишь, как несмелы,
Табунки васильков
Слава Богу - мы смертны,
Не испортим всего.

Андрей Вознесенский

Затмение солнца, 1914

В то лето народное горе
Надело железную цепь,
И тлела по самое море
Сухая и пыльная степь,

И под вечер горькие дали,
Как душная бабья душа,
Багровой тревогой дышали
И бога хулили, греша.

А утром в село на задворки
Пришел дезертир босиком,
В белесой своей гимнастерке,
С голодным и темным лицом.

И, словно из церкви икона,
Смотрел он, как шел на ущерб
По ржавому дну небосклона
Алмазный сверкающий серп.

Запомнил я взгляд без движенья,
Совсем из державы иной,
И понял печать отчужденья
В глазах, обожженных войной.

И стало темно. И в молчанье,
Зеленом, глубоком как сон,
Ушел он и мне на прощанье
Оставил ружейный патрон.

Но сразу, по первой примете,
Узнать ослепительный свет...

Как много я прожил на свете!
Столетие! Тысячу лет!

Арсений Тарковский
1958

спасибо, что помните ветку ! Прекрасные стихи. Вечные.

Гостю 4107 - Рада ,что есть кому их "прочитать"

Старая, спасибо вам, читаю, читаю

еноту- Спасибо, приятно!

я тоже читаю )

Остановка. Несколько примет.
Расписанье некоторых линий.
Так одно из этих легких лет
Будет слишком легким на помине.

Где же сказано — в какой графе,
На каком из верстовых зарубка,
Что такой-то сиживал в кафе
И дымил недодымившей трубкой?

Ты ж не станешь клевера сушить,
Чиркать ногтем по полям романа.
Это — две минуты, и в глуши
Никому не нужный полустанок.

Даже грохот катастроф забудь:
Это — задыханья, и бураны,
И открытый стрелочником путь
Слишком поздно или слишком рано.

Вот мое звериное тепло,
Я почти что от него свободен.
Ты мне руку положи на лоб,
Чтоб проверить, как оно уходит.

Есть в тебе льняная чистота,
И тому, кому не нужно хлеба,—
Три аршина грубого холста
На его последнюю потребу.

Илья Эренбург

Над столом при мягком полусвете
Я склонилась низко головой…
Новый год со мною вместе встретить
Из-за печки вылез Домовой.

Он пушистый. Он такой уютный.
У него седая борода.
Собеседник мой пятиминутный,
Деревенский спутник в городах.

Что-то он сегодня мне расскажет?
О деревне вдруг заговорил:
«Помню, лапки я запутал в пряже,
Над работой пряху усыпил.

Прокатившись по двору клубочком,
Коням гривы в косы заплетал.
А потом в трубе глубокой ночкой
Озорные песни распевал».

Он утер лохматой лапкой глазки,
Покачав печально головой.
Ах, какие старенькие сказки
Рассказал мне русский Домовой!

Домовой, а тоже, ведь, скучает
О снегах сибирского села…
Я дала ему на блюдце чаю
И кусочек сахару дала.

Уцепился лапками за блюдце;
Скромно спрятал хвостик в полутьму.
«Нынче люди что-то все дерутся,
А зачем, никак я не пойму!»

«О людских делах сейчас забудем
И спокойно встретим Новый Год.
А зачем дерутся злые люди,
Даже леший сам не разберет!»

Покосился Домовой на двери
И, махнувши лапкой, прошептал:
«И в меня то, нынче уж не верят,
Вот они — крушенье и развал»…

Покачал тоскливо головою
(Глаз-то добрый, светло-голубой!)
И сказал: «пойду в трубе повою
Над своей и над твоей судьбой»…
Марианна Колосова

Старая, спасибо Вам большое за прекрасную подборку стихов!

еще не осень , но уже не лето - спасибо, Вам .

Наталия - мне очень приятны Ваши добрые слова и внимание.

и на пол журнал отложить,
и выключить свет, — а пожалуй,
читать интересней, чем жить, —
с запальчивостью моложавой
подумаешь, глядя во тьму
малевичевскую из мрака,
не помня уже что к чему...
счастливая старость, однако.

Олег Чухонцев

"Мне с тобою пьяным весело..."

Мне с тобою пьяным весело
Смысла нет в твоих рассказах.
Осень ранняя развесила
Флаги желтые на вязах.

Оба мы в страну обманную
Забрели и горько каемся,
Но зачем улыбкой странною
И застывшей улыбаемся?

Мы хотели муки жалящей
Вместо счастья безмятежного...
Не покину я товарища
И беспутного и нежного.

Анна Ахматова 1911г.

Какая музыка была!
Какая музыка играла,
Когда и души и тела
Война проклятая попрала.

Какая музыка во всем,
Всем и для всех - не по ранжиру.
Осилим... Выстоим... Спасем...
Ах, не до жиру - быть бы живу...

Солдатам голову кружа,
Трехрядка под накатом бревен
Была нужней для блиндажа,
Чем для Германии Бетховен.

И через всю страну струна
Натянутая трепетала,
Когда проклятая война
И души и тела топтала.

Стенали яростно, навзрыд,
Одной-единой страсти ради
На полустанке - инвалид,
И Шостакович - в Ленинграде.

Александр Межиров

Клеопатра
Александрийские чертоги
Покрыла сладостная тень.

Пушкин

Уже целовала Антония мертвые губы,
Уже на коленях пред Августом слезы лила...
И предали слуги. Грохочут победные трубы
Под римским орлом, и вечерняя стелется мгла.
И входит последний плененный ее красотою,
Высокий и статный, и шепчет в смятении он:
«Тебя — как рабыню... в триумфе пошлет пред собою...»
Но шеи лебяжьей все так же спокоен наклон.
А завтра детей закуют. О, как мало осталось
Ей дела на свете — еще с мужиком пошутить
И черную змейку, как будто прощальную жалость,
На смуглую грудь равнодушной рукой положить.
А.Ахматова

В каждом возражении должна быть "доказательная" база.

Тому, кто ждёт меня на Том Свете.


Любви с счастья катится слеза
От неизбежности прекрасного мгновенья,
Когда с тобой нас обвенчают Небеса
И Сам Спаситель ниспошлёт благословенье.

спасибо, спасибо

Клавиатуре"..В каждом возражении должна быть "доказательная" база. "

В тексте наших предложений - нет пока что возражений.))))

Ознобишин Дмитрий

Ты ждешь любви всем существом своим
Ты ждешь любви всем существом своим,
А ждать-то каково? Ведь ты - живая.
И ты идешь с чужим, недорогим,
Тоску свою любовью называя.

Один не тот. Потом другой не тот.
Оглянешься, а сердце-то остыло.
Когда ж в толпе единственный мелькнет,
Его окликнуть не достанет силы.

Не шаля с любовью, не балуя,
От живого чувства не беги.
Береги, девчонка, поцелуи.
Да смотри - не пере-бере-ги!
А не то, с ноги поднявшись левой,
Щуря потускневшие зрачки,
Вдруг проснешься нудной старой девой,
Полной злобы к людям и тоски.

Набоков Владимир

В хрустальный шар заключены мы были
В хрустальный шар заключены мы были,
и мимо звезд летели мы с тобой,
стремительно, безмолвно мы скользили
из блеска в блеск блаженно-голубой.

И не было ни прошлого, ни цели;
нас вечности восторг соединил;
по небесам, обнявшись, мы летели,
ослеплены улыбками светил.

Но чей-то вздох разбил наш шар хрустальный,
остановил наш огненный порыв,
и поцелуй прервал наш безначальный,
и в пленный мир нас бросил, разлучив.

И на земле мы многое забыли:
лишь изредка воспомнится во сне
и трепет наш, и трепет звездной пыли,
и чудный гул, дрожавший в вышине.

Хоть мы грустим и радуемся розно,
твое лицо, средь всех прекрасных лиц,
могу узнать по этой пыли звездной,
оставшейся на кончиках ресниц...

Георгий Асадов

Как много тех, с кем можно лечь в постель
Как много тех, с кем можно лечь в постель,
Как мало тех, с кем хочется проснуться
И утром расставаясь, улыбнуться,
И помахать рукой, и улыбнуться,
И целый день, волнуясь, ждать вестей.

Как много тех, с кем можно просто жить,
Пить утром кофе, говорить и спорить
С кем можно ездить отдыхать на море,
И, как положено - и в радости, и в горе
Быть рядом... Но при этом не любить

Как мало тех, с кем хочется мечтать!
Смотреть, как облака роятся в небе,
Писать слова любви на первом снеге,
И думать лишь об этом человеке
И счастья большего не знать и не желать.

Как мало тех, с кем можно помолчать,
Кто понимает с полуслова, с полувзгляда,
Кому не жалко год за годом отдавать,
И за кого ты сможешь, как награду,
Любую боль, любую казнь принять...

Вот так и вьётся эта канитель -
Легко встречаются, без боли расстаются
Все потому, что много тех, с кем можно лечь в постель.
Все потому, что мало тех, с кем хочется проснуться...

Казакова Римма

Люби меня!
Застенчиво,
боязно люби,
словно мы повенчаны
богом и людьми...

Люби меня уверенно,
чини разбой —
схвачена, уведена,
украдена тобой!

Люби меня бесстрашно,
грубо, зло.
Крути меня бесстрастно,
как весло...

Люби меня по-отчески,
воспитывай, лепи,—
как в хорошем очерке,
правильно люби...

Люби совсем неправильно,
непедагогично,
нецеленаправленно,
нелогично...

Люби дремуче, вечно,
противоречиво...
Буду эхом, вещью,
судомойкой, чтивом,

подушкой под локоть,
скамейкой в тени...
Захотел потрогать —
руку протяни!

Буду королевой —
ниже спину, раб!
Буду каравеллой:
в море! Убран трап...

Яблонькой-дичонком
с терпкостью ветвей...
Твоей девчонкой.
Женщиной твоей.

Усмехайся тонко,
защищайся стойко,
злись,
гордись,
глупи...

Люби меня только.
Только люби!

Мережковский Дмитрий

Любовь - вражда
Мы любим и любви не ценим,
И жаждем оба новизны,
Но мы друг другу не изменим,
Мгновенной прихотью полны.

Порой, стремясь к свободе прежней,
Мы думаем, что цепь порвем,
Но каждый раз все безнадежней
Мы наше рабство сознаем.

И не хотим конца предвидеть,
И не умеем вместе жить,-
Ни всей душой возненавидеть,
Ни беспредельно полюбить.

О, эти вечные упреки!
О, эта хитрая вражда!
Тоскуя - оба одиноки,
Враждуя - близки навсегда.

В борьбе с тобой изнемогая
И все ж мучительно любя,
Я только чувствую, родная,
Что жизни нет, где нет тебя.

С каким коварством и обманом
Всю жизнь друг с другом спор ведем,
И каждый хочет быть тираном,
Никто не хочет быть рабом.

Меж тем, забыться не давая,
Она растет всегда, везде,
Как смерть, могучая, слепая
Любовь, подобная вражде.

Когда другой сойдет в могилу,
Тогда поймет один из нас
Любви безжалостную силу -
В тот страшный час, последний час!

Тушнова Вероника

Биенье сердца моего,
тепло доверчивого тела...
Как мало взял ты из того,
что я отдать тебе хотела.
А есть тоска, как мед сладка,
и вянущих черемух горечь,
и ликованье птичьих сборищ,
и тающие облака..
Есть шорох трав неутомимый,
и говор гальки у реки,
картавый,
не переводимый
ни на какие языки.
Есть медный медленный закат
и светлый ливень листопада...
Как ты, наверное, богат,
что ничего тебе не надо.

Сергей Атмож

Мы ищем, встречаем, находим, теряем,
Имея - не ценим... встречая - бросаем...
Попытки и пытки. Сошлись, разбежались...
Пожить не успели и снова расстались.

Но где же любовь, чтоб навек и без края?..
А может быть эта, а может другая?..
Меняются лица, тела и улыбки,
Но поиском только лишь множим ошибки.
Влюбленность, привязанность, страсть - как угодно,
Собой и другими играем свободно,

Когда же любовь - догадаться не сложно,
- Когда друг без друга уже невозможно...

Слишком много разговоров
Пересудов, перекоров,
Бесконечных рассуждений,
Полувзглядов, полумнений...
Слишком много.

Слишком много безразличных,
Веселящихся, безличных,
Жизнерадостно-утробных,
Всепрощающих, незлобных...
Слишком много.

Слишком много терпеливых,
Неуверенных, плаксивых,
Робких, маленьких, забитых,
Растерявшихся, разбитых...
Слишком много.

Слишком много паразитов,
Фарисеев, иезуитов,
Губернаторов, удавов,
Патриотов, волкодавов....
Слишком много.

Слишком много слуг лукавых,
Партий правых, жертв кровавых...
И растет в душе тревога,
Что терпения у Бога
Слишком много!

Саша Черный

1906г

НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ

Под насыпью, во рву некошенном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном,
Красивая и молодая.

Бывало, шла походкой чинною
На шум и свист за ближним лесом.
Всю обойдя платформу длинную,
Ждала, волнуясь, под навесом.

Три ярких глаза набегающих -
Нежней румянец, круче локон:
Быть может, кто из проезжающих
Посмотрит пристальней из окон...

Вагоны шли привычной линией,
Подрагивали и скрипели;
Молчали желтые и синие;
В зеленых плакали и пели.

Вставали сонные за стеклами
И обводили ровным взглядом
Платформу, сад с кустами блеклыми,
Ее, жандарма с нею рядом...

Лишь раз гусар, рукой небрежною
Облокотясь на бархат алый,
Скользнул по ней улыбкой нежною,
Скользнул - и поезд в даль умчало.

Так мчалась юность бесполезная,
В пустых мечтах изнемогая...
Тоска дорожная, железная
Свистела, сердце разрывая...

Да что - давно уж сердце вынуто!
Так много отдано поклонов,
Так много жадных взоров кинуто
В пустынные глаза вагонов...

Не подходите к ней с вопросами,
Вам все равно, а ей - довольно:
Любовью, грязью иль колесами
Она раздавлена - все больно.

Александр Блок

Если к Черному морю однажды приехать — больным, одиноким, расстроенным,
если моря не видеть, а лишь представлять, словно Морис Дрюон.
Пить весь день, пить весь вечер, всю ночь коктебельский коньяк с непутевым Коровиным,
вспоминая все время другую Итаку — советских времен.

Мы там были и пили — по три шестьдесят две, в обычную русскую складчину,
но с французским душком были речи, и мысли, и помыслы все:
революция, родина… только потом вечно скатывались в азиатчину:
всё про женщин, про баб, про ****ей, и какой, мол, дурак Одиссей.

Мы там были на этой Итаке, скажи, мы клялись, что не будем такими же,
если что — не вернемся ни к падшей жене, ни к пропащей стране…
Если к морю приехать больным, постаревшим, короче, с затасканным имиджем —
в темноте это Черное море по-черному черным вдвойне.

К опустевшему берегу, дикому пляжу спускается пьяная улица:
кто там голый по пояс стоит? Отвернусь от его наготы.
И на счет раз-два-три повернусь и увижу, что море совсем не волнуется,
что его не волнуют ни Понтий, ни Понт, ни чужие понты.


Валерий Прокошин

Надо посуду вымыть, а тянет разбить.
Это отчаянье, Господи, а не лень.
Как это тяжко, Господи, век любить,
каждое утро, Господи, каждый день.

Был сквозь окно замёрзшее виден рай.
Тусклым мочёным яблоком манила зима.
Как я тогда просила: «Господи, дай!»
— На, — отвечал, — только будешь нести сама.

Наталья Хаткина

Обсужденье

Сегодня в классе было обсужденье:
К кому приходит папа в день рожденья
и в руки нам сует пакет огромный,
чтоб целый год жить в трубке телефонной.
Пусть на портретах - папины улыбки.
А я хочу аквариум и рыбки,
а я хочу кататься с ним на лыжах
и папу знать хочу, как дедушку, поближе.
Сидела я и думала печально:
все говорят, что папа мой - начальник,
что он со всеми добрый на работе,
но любит не меня - чужую тётю.
Его лицо, как за окном трамвая.
Я постепенно папу забываю.
Он для меня почти прохожий,
хоть говорят, я на него похожа.
А у меня сестра выходит замуж.
А у меня болеет часто мама.
А я расту, как сквозь асфальт травинка.
Ах, папа-папа! Я твоя кровинка.
Таких травинок много под ногами.
И потому мы льнем поближе к маме
(автора не знаю)

БАЛЛАДА ОБ АВОКАДО

Когда услышал слово "авокадо" -
впервые, в детстве... нет, когда прочёл
его (наверно, у Хэмингуэя
или Ремарка? или у Майн Рида? -
уже не помню) - в общем, с тех вот пор
я представлял тропическую синь,
и пальмы над ленивым океаном,
и девушку в шезлонге, и себя
у загорелых ног, печально и
неторопливо пьющего кальвАдос
(а может, кальвадОс). Я представлял
у кромки гор немыслимый рассвет
и чёрно-белого официанта,
несущего сочащийся продукт
экватора - нарезанный на дольки,
нежнейший, бесподобный авокадо!

С тех пор прошло полжизни. Хэм забыт,
кальвадос оказался просто водкой
на яблоках, обычный самогон.
Про девушек я вообще молчу.
Но авокадо... - Боже! - авокадо
не потерял таинственнейшей власти
над бедною обманутой душой.
И в самом деле: в наш циничный век,
когда разъеден скепсисом рассудок,
когда мамоной души смущены,
потерян смысл, и лгут ориентиры -
должно же быть хоть что-то, наконец,
не тронутое варварской уценкой?!
И вот вчера я увидал его
В Смоленском гастрономе. Он лежал,
нетронутый, по десять тысяч штука.
Но что же деньги? Деньги - только тлен,
и я купил заветный авокадо,
нежнейший фрукт - и с места не сходя,
обтёр его и съел...

Какая гадость


(Автора не знаю)

Бани! Бани! Двери - хлоп!
Бабы прыгают в сугроб.

Прямо с пылу, прямо с жару -
Ну и ну!
Слабовато Ренуару
до таких сибирских "ню"!

Что мадонны! Эти плечи,
эти спины наповал,
будто доменною печью
запрокинутый металл.
Задыхаясь от разбега,
здесь на ты, на ты, на ты
чистота огня и снега
с чистотою наготы.

День морозный, чистый, парный.
Мы стоим, четыре парня,-
в полушубках, кровь с огнем,
как их шуткой
шуганем!

Ой, испугу!
Ой, в избушку,
как из пушки, во весь дух:
- Ух!..

А одна в дверях задержится,
за приступочку подержится
и в соседа со смешком
кинет
кругленьким снежком!

Андрей Вознесенский.

У адского края, где рушатся стены,
не понимая, цветет цикламена.

не понимая, не понимая,
что жить остается так минимально,
доверчивой трубкой детского ротика
цветет целомудренная эротика.

Букашка на щечке щекочет, как родинка,
не понимая, что рушится родина.
Иль то, что не знаем, поняв сокровенно?

Цвети, цикламена!

Андрей Вознесенский

...Боги имеют хобби —
уставши миры вращать,
с лейкой, в садовой робе
фиалки выращивать!

А фиалки имеют хобби
выращивать в людях грусть.
Мужчины стыдятся скорби,
поэтому отшучусь.

«Зачем вас распяли, дядя?!» —
«Чтоб в прятки водить, дитя.
Люблю сквозь ладонь подглядывать
в дырочку от гвоздя».

Андрей Вознесенский.

И БУДЕТ ВСКОРЕ...

И будет вскоре весенний день,
И мы поедем домой, в Россию...
Ты шляпу шелковую надень:
Ты в ней особенно красива...

И будет праздник... большой, большой,
Каких и не было, пожалуй,
С тех пор, как создан весь шар земной,
Такой смешной и обветшалый...

И ты прошепчешь: "Мы не во сне?.."
Тебя со смехом ущипну я
И зарыдаю, молясь весне
И землю русскую целуя!

1925 Игорь Северянин

He могу я
Видеть без грусти
Ежедневных
Собачьих драк, -
В этом маленьком
Захолустье
Поразительно много!
Собак!
Есть мордастые -
Всякой масти!
Есть поджарые -
Всех тонов!
Только тронь -
Разорвут на части
Иль оставят вмиг
Без штанов.
Говорю о том
Не для смеху,
Я однажды
Подумал так:
“Да! Собака -
Друг человеку
Одному,
А другому - враг...”


Николай Рубцов

СЛОН И МАРУСЬКА

Маруська была - не считая ушей -
не кошка: краса круглолицая.

Слоны, как известно, боятся мышей,
и кошка при них - как милиция.

И вот у Маруськи звонит телефон
(а дело уж близится к полночи),

и в трубке хрипит перепуганный Слон:
- Здесь мышь... умоляю... о помощи... -

И, острые когти поглубже вобрав,
среди снегопада и мороси

Маруська к Госцирку несется стремглав
почти на космической скорости.

Вбегает и видит: швейцар весь дрожит,
слезами глаза его застятся,

а Слон на спине на арене лежит,
хватается хоботом за сердце.

Хрипит, задыхается: - Вот он... бандит...
хватай его, киска... ты смелая... -

Действительно, мышь на арене сидит,
но ячмышь эта вовсе не серая.

- Хватай его, киска... чего ты глядишь... -
От страха стал Слон цвета бурого.

- Да это же, граждане, белая мышь!
Она же сотрудница Дурова.

Ученая мышка! Палата ума!
Я месяц назад или около

была на ее представленье сама
и хлопала ей, а не слопала.

- Спасибо, - тут молвит в смущении Слон. -
Приятно от страха избавиться. -

К Маруське подходит, кладет ей поклон,
Маруська в ответ - улыбается.

- Что хочешь теперь ты приказывай мне! -
И вот, как владычица Индии,

вернулась Маруська домой на Слоне.
Соседки мои это видели.

Прошло много времени с этого дня,
я забыл бы о нем, вероятно,

но кошка Маруська живет у меня,
и в цирк нас пускают бесплатно.

Иосиф Бродский 1989

Мне твердят, что скоро ты любовь найдёшь
и узнаешь с первого же взгляда
мне бы только знать что где-то ты живёшь
и клянусь мне большего не надо.

Снова в синем небе журавли летят
я брожу по краскам листопада
мне хотя бы мельком повидать тебя
и клянусь мне большего не надо.

Дай мне руку слово для меня скажи
ты моя надежда и награда
мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь
и клянусь мне большего не надо.

Юрий Визбор

Римма Казакова
ПРИЗНАНИЕ.
О, мой питатель и поитель,
мой воспитатель, мой пилитель,
вздыхатель мой и воздыхатель,
терзатель мой и отдыхатель !
Открыл окно в студеность вечера,
укрыл, согрел и приказал
утишиться и спать доверчиво
всем жилкам, родинкам, глазам...
Сплю, как живую воду пью,
мой, от забот освободитель,
мой ежеутренний будитель,
мое вседневное "Люблю !"

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души…
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,-
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

Спокойно, товарищ, спокойно, у нас еще все впереди.
Пусть шпилем ночной колокольни беда ковыряет в груди.
Не путай конец и кончину, рассветы, как прежде, трубят,
Кручина твоя не причина, а только ступень для тебя.

Скрипят под ногами ступени, мол прожил - и все стороной,
Скрипят под ногами ступени и годы висят за спиной.
И куришь ты все беспокойно, и тень под глазами лежит,
И зябнет походная койка, и черная птица кружит.

По этим истертым ступеням, по горю, разлукам, слезам
Идем, схоронив нетерпенье в промытых ветрами глазах.
Виденья видали ночные у паперти северных гор,
Качали мы звезды лесные на черных глазищах озер.

Спокойно, дружище, спокойно, и пить нам, и весело петь.
Еще в предстоящие войны тебе предстоит уцелеть.
Уже и рассветы проснулись, что к жизни тебя возвратят,
Уже изготовлены пули, что мимо тебя просвистят.

Юрий Визбор