Традиционно «Город-сад»
Я знаю - город будет, я знаю - саду цвесть, когда прекрасные люди на сайте woman есть!🤗
GIF
Мудрость форума: Время для себя
- Кто помнит сериалы 90-х годов?6 412 ответов
- Посоветуйте фильм, от которого хочется плакать713 ответов
- Фильмы про маньяков1 292 ответа
- Сайты для общения с иностранцами для практики в изучении языка598 ответов
- Где и как справить День рождения, чтобы было весело и недорого?471 ответ
- Пересмотрела Титаник. Есть вопросы504 ответа
- Будни домохозяйки?710 ответов
- Самые страшные фильмы ужасов8 429 ответов
- Чем занимаются одинокие?1 554 ответа
- Посоветуйте интересные фильмы772 ответа
37 202 ответа
Последний —
Перейти
ЭЛ
Да, ему нужна собака от Эл. Личная. Данная ему в ладошки и прижатая к груди. Потом он пойдёт с собакой гулять в дождь и под солнцем. Это оздоровит его дух и тело.
У него будет друг. Он позовёт его к себе на плед и собака придёт и оближет его губы и оближет его слезу. А он скажет, боже мой, как же я люблю тебя Туман, мой хороший пёс... и Эл... спасибо 💕...))
У него будет друг. Он позовёт его к себе на плед и собака придёт и оближет его губы и оближет его слезу. А он скажет, боже мой, как же я люблю тебя Туман, мой хороший пёс... и Эл... спасибо 💕...))
😉
Te-killa.🌵
Гифки классные, особенно вторая.
Вообще не могу понять претензии Ветхого Вепря к вам.)
По-моему, он неровно дышит в вашу сторону.
Ненадолго ездили в гости и там я забыла свой телефон. Лень было возвращаться. Поэтому
пишу с ноута сына под гостем, свой пароль не помню, но это действительно я)
Вообще не могу понять претензии Ветхого Вепря к вам.)
По-моему, он неровно дышит в вашу сторону.
Ненадолго ездили в гости и там я забыла свой телефон. Лень было возвращаться. Поэтому
пишу с ноута сына под гостем, свой пароль не помню, но это действительно я)
Ну Вы видели, что вы все совы, а я кошка в гнезде? 😁замаскировалась.))))
Te-killa.🌵
Гифки классные, особенно вторая.
Вообще не могу понять претензии Ветхого Вепря к вам.)
По-моему, он неровно дышит в вашу сторону.
Ненадолго ездили в гости и там я забыла свой телефон. Лень было возвращаться. Поэтому
пишу с ноута сына под гостем, свой пароль не помню, но это действительно я)
Вообще не могу понять претензии Ветхого Вепря к вам.)
По-моему, он неровно дышит в вашу сторону.
Ненадолго ездили в гости и там я забыла свой телефон. Лень было возвращаться. Поэтому
пишу с ноута сына под гостем, свой пароль не помню, но это действительно я)
😅😅😂 ветхий вепрь.
Ну вы издеваетесь все над бедным воинственным дедом...)))
Аа... Он меня ненавидит. Это просто.😌😇😻
Ну вы издеваетесь все над бедным воинственным дедом...)))
Аа... Он меня ненавидит. Это просто.😌😇😻
Темная фигура скользила по узким улочкам, словно тень, отбрасываемая лунным светом. Шаги были размеренными, почти бесшумными — лишь изредка раздавался лёгкий скрип старинных ботинок по булыжной мостовой. Запах антиквариата, едва уловимый, но отчётливый, тянулся за незнакомцем, будто шлейф забытых времён.
Он знал каждый закоулок этого города, каждую трещинку на фасадах домов, каждый потайной проход между зданиями. Здесь, в лабиринте переулков, время будто застыло — так же, как застывали лица кукол в его коллекции.
«Они думают, что свободны», — прошептал он, останавливаясь у витрины антикварной лавки. В тусклом свете лампы мерцали фарфоровые лица, стеклянные глаза безмолвно следили за прохожими. — «Но каждая кукла — лишь отражение воли того, кто её создал. Каждая поза, каждый взгляд — всё предопределено».
Он приложил ладонь к холодному стеклу, и на мгновение показалось, что одна из кукол моргнула. Но это был лишь отблеск фонаря, игра света и тени.
«Пришелье считает себя великим мастером, — продолжил он, отходя от витрины. — Но даже он не понимает: истинная власть не в том, чтобы создавать, а в том, чтобы знать, как управлять созданным».
В кармане его длинного пальто что‑то тихо звякнуло — вероятно, ключ от потайного шкафа, где хранились самые ценные экземпляры его коллекции. Те, что никогда не выставлялись на всеобщее обозрение. Те, чьи глаза, казалось, следили за ним даже в темноте.
Он снова двинулся вперёд, растворяясь в ночной тишине. Где‑то вдали раздался бой городских часов — полночь. Время, когда границы между реальностью и вымыслом становятся особенно зыбкими. Время, когда куклы могут начать шептаться между собой, если никто не наблюдает.
Но он наблюдал. Всегда.
Он знал каждый закоулок этого города, каждую трещинку на фасадах домов, каждый потайной проход между зданиями. Здесь, в лабиринте переулков, время будто застыло — так же, как застывали лица кукол в его коллекции.
«Они думают, что свободны», — прошептал он, останавливаясь у витрины антикварной лавки. В тусклом свете лампы мерцали фарфоровые лица, стеклянные глаза безмолвно следили за прохожими. — «Но каждая кукла — лишь отражение воли того, кто её создал. Каждая поза, каждый взгляд — всё предопределено».
Он приложил ладонь к холодному стеклу, и на мгновение показалось, что одна из кукол моргнула. Но это был лишь отблеск фонаря, игра света и тени.
«Пришелье считает себя великим мастером, — продолжил он, отходя от витрины. — Но даже он не понимает: истинная власть не в том, чтобы создавать, а в том, чтобы знать, как управлять созданным».
В кармане его длинного пальто что‑то тихо звякнуло — вероятно, ключ от потайного шкафа, где хранились самые ценные экземпляры его коллекции. Те, что никогда не выставлялись на всеобщее обозрение. Те, чьи глаза, казалось, следили за ним даже в темноте.
Он снова двинулся вперёд, растворяясь в ночной тишине. Где‑то вдали раздался бой городских часов — полночь. Время, когда границы между реальностью и вымыслом становятся особенно зыбкими. Время, когда куклы могут начать шептаться между собой, если никто не наблюдает.
Но он наблюдал. Всегда.
Она хотела что‑то ответить, но вдруг замерла, услышав далёкие голоса. Кто‑то шёл по тропинке, оживлённо переговариваясь.
— Это мои спутники, — прошептала девушка. — Они не должны вас увидеть.
Шевалье мгновенно скрылся в зарослях, но прежде бросил через плечо:
— Мы ещё встретимся. Обещаю.
Когда голоса приблизились, девушка уже стояла одна, глядя в темноту с едва заметной улыбкой. Что‑то подсказывало ей: это странное знакомство — лишь начало истории.
— Это мои спутники, — прошептала девушка. — Они не должны вас увидеть.
Шевалье мгновенно скрылся в зарослях, но прежде бросил через плечо:
— Мы ещё встретимся. Обещаю.
Когда голоса приблизились, девушка уже стояла одна, глядя в темноту с едва заметной улыбкой. Что‑то подсказывало ей: это странное знакомство — лишь начало истории.
Оливье не предполагал, что спутники, его главные конкуренты, он думал, что правильные пропорции решают всё, и не учёл волшебную тропинку.
По ней, за Оливье всегда идет спутник, он ее оберегает от внезапных солнечных затмений, которые действуют на Оливье, после которых, он прячется в кустах 😟
- Где он?; спрашивает она у спутника..
- Почему остался только плащ?!!..😁
По ней, за Оливье всегда идет спутник, он ее оберегает от внезапных солнечных затмений, которые действуют на Оливье, после которых, он прячется в кустах 😟
- Где он?; спрашивает она у спутника..
- Почему остался только плащ?!!..😁
ЭЛ
😍😘
Эксперты Woman.ru
-
Елизавета ПолетПсихолог5 379 -
Анастасия ТолковановаПсихолог, специалист по...256 ответов
-
Сергей ЗабиякоСемейный психолог136 ответов
-
Леонова ОльгаПсихолог10 ответов
-
Елена КапитоноваКлинический психолог16 ответов
-
Алёшина МарияПсихолог144 ответа
-
Алексей СемкоПерсональный тренер,...111 ответов
-
Михаил ПанПсихолог275 ответов
-
Сергей ГубановПсихолог34 ответа
-
Ольга РебертПсихология человеческих...13 ответов
Темная фигура скользила по узким улочкам, словно тень, отбрасываемая лунным светом. Шаги были размеренными, почти бесшумными — лишь изредка раздавался лёгкий скрип старинных ботинок по булыжной мостовой. Запах антиквариата, едва уловимый, но отчётливый, тянулся за незнакомцем, будто шлейф забытых времён.
Он знал каждый закоулок этого города, каждую трещинку на фасадах домов, каждый потайной проход между зданиями. Здесь, в лабиринте переулков, время будто застыло — так же, как застывали лица кукол в его коллекции.
«Они думают, что свободны», — прошептал он, останавливаясь у витрины антикварной лавки. В тусклом свете лампы мерцали фарфоровые лица, стеклянные глаза безмолвно следили за прохожими. — «Но каждая кукла — лишь отражение воли того, кто её создал. Каждая поза, каждый взгляд — всё предопределено».
Он приложил ладонь к холодному стеклу, и на мгновение показалось, что одна из кукол моргнула. Но это был лишь отблеск фонаря, игра света и тени.
«Пришелье считает себя великим мастером, — продолжил он, отходя от витрины. — Но даже он не понимает: истинная власть не в том, чтобы создавать, а в том, чтобы знать, как управлять созданным».
В кармане его длинного пальто что‑то тихо звякнуло — вероятно, ключ от потайного шкафа, где хранились самые ценные экземпляры его коллекции. Те, что никогда не выставлялись на всеобщее обозрение. Те, чьи глаза, казалось, следили за ним даже в темноте.
Он снова двинулся вперёд, растворяясь в ночной тишине. Где‑то вдали раздался бой городских часов — полночь. Время, когда границы между реальностью и вымыслом становятся особенно зыбкими. Время, когда куклы могут начать шептаться между собой, если никто не наблюдает.
Но он наблюдал. Всегда.
Он знал каждый закоулок этого города, каждую трещинку на фасадах домов, каждый потайной проход между зданиями. Здесь, в лабиринте переулков, время будто застыло — так же, как застывали лица кукол в его коллекции.
«Они думают, что свободны», — прошептал он, останавливаясь у витрины антикварной лавки. В тусклом свете лампы мерцали фарфоровые лица, стеклянные глаза безмолвно следили за прохожими. — «Но каждая кукла — лишь отражение воли того, кто её создал. Каждая поза, каждый взгляд — всё предопределено».
Он приложил ладонь к холодному стеклу, и на мгновение показалось, что одна из кукол моргнула. Но это был лишь отблеск фонаря, игра света и тени.
«Пришелье считает себя великим мастером, — продолжил он, отходя от витрины. — Но даже он не понимает: истинная власть не в том, чтобы создавать, а в том, чтобы знать, как управлять созданным».
В кармане его длинного пальто что‑то тихо звякнуло — вероятно, ключ от потайного шкафа, где хранились самые ценные экземпляры его коллекции. Те, что никогда не выставлялись на всеобщее обозрение. Те, чьи глаза, казалось, следили за ним даже в темноте.
Он снова двинулся вперёд, растворяясь в ночной тишине. Где‑то вдали раздался бой городских часов — полночь. Время, когда границы между реальностью и вымыслом становятся особенно зыбкими. Время, когда куклы могут начать шептаться между собой, если никто не наблюдает.
Но он наблюдал. Всегда.
Неветхий замедлил шаг, прислушиваясь. Откуда‑то из глубины переулка донёсся едва уловимый шорох — будто шёлковое платье скользнуло по булыжной мостовой. Он резко обернулся, но улица оставалась пустынной. Только тусклый фонарь дрожал в ритме ночного ветра, отбрасывая причудливые тени на стены домов.
«Глупости», — мысленно одернул он себя, поправляя лацканы пальто. Но пальцы невольно сжались вокруг холодного металла ключа. Те куклы… они ведь не могли…
В кармане вновь тихо звякнуло. На этот раз звук показался ему отчётливее, будто ключ сам стремился вырваться наружу, указывая путь к потайному шкафу. Неветхий стиснул зубы. Он знал: стоит открыть дверцу — и тишина разорвётся шёпотом фарфоровых губ. Они ждали. Всегда ждали.
Он достал ключ. Тот мерцал в лунном свете, словно крошечная звезда, упавшая с небес. Один поворот — и границы рухнут.
Но вдруг за спиной раздался смех — легкий, хрустальный, как звон бокалов на балу призраков. Неветхий обернулся так резко, что плащ взметнулся, словно крыло раненой птицы. У стены, в пятне лунного света, стояла кукла. Не из его коллекции — слишком изящная, слишком… живая. Её глаза, два осколка зелёного стекла, сверкнули, поймав отблеск фонаря.
— Ты забыл, — прошелестел голос, будто листья под ногами осени. — Носки — это только начало.
Неветхий почувствовал, как холод пробрался под воротник. Коровьев не дарил просто носки. В этом был смысл. В этом всегда был смысл.
— Что ты знаешь? — выдохнул он, шагнув вперёд.
Кукла улыбнулась — медленно, невыносимо медленно. Её рука поднялась, указывая вдаль, туда, где городская тьма сливалась с небом.
— Там, где часы бьют тринадцать.
«Глупости», — мысленно одернул он себя, поправляя лацканы пальто. Но пальцы невольно сжались вокруг холодного металла ключа. Те куклы… они ведь не могли…
В кармане вновь тихо звякнуло. На этот раз звук показался ему отчётливее, будто ключ сам стремился вырваться наружу, указывая путь к потайному шкафу. Неветхий стиснул зубы. Он знал: стоит открыть дверцу — и тишина разорвётся шёпотом фарфоровых губ. Они ждали. Всегда ждали.
Он достал ключ. Тот мерцал в лунном свете, словно крошечная звезда, упавшая с небес. Один поворот — и границы рухнут.
Но вдруг за спиной раздался смех — легкий, хрустальный, как звон бокалов на балу призраков. Неветхий обернулся так резко, что плащ взметнулся, словно крыло раненой птицы. У стены, в пятне лунного света, стояла кукла. Не из его коллекции — слишком изящная, слишком… живая. Её глаза, два осколка зелёного стекла, сверкнули, поймав отблеск фонаря.
— Ты забыл, — прошелестел голос, будто листья под ногами осени. — Носки — это только начало.
Неветхий почувствовал, как холод пробрался под воротник. Коровьев не дарил просто носки. В этом был смысл. В этом всегда был смысл.
— Что ты знаешь? — выдохнул он, шагнув вперёд.
Кукла улыбнулась — медленно, невыносимо медленно. Её рука поднялась, указывая вдаль, туда, где городская тьма сливалась с небом.
— Там, где часы бьют тринадцать.
Неветхий замедлил шаг, прислушиваясь. Откуда‑то из глубины переулка донёсся едва уловимый шорох — будто шёлковое платье скользнуло по булыжной мостовой. Он резко обернулся, но улица оставалась пустынной. Только тусклый фонарь дрожал в ритме ночного ветра, отбрасывая причудливые тени на стены домов.
«Глупости», — мысленно одернул он себя, поправляя лацканы пальто. Но пальцы невольно сжались вокруг холодного металла ключа. Те куклы… они ведь не могли…
В кармане вновь тихо звякнуло. На этот раз звук показался ему отчётливее, будто ключ сам стремился вырваться наружу, указывая путь к потайному шкафу. Неветхий стиснул зубы. Он знал: стоит открыть дверцу — и тишина разорвётся шёпотом фарфоровых губ. Они ждали. Всегда ждали.
Он достал ключ. Тот мерцал в лунном свете, словно крошечная звезда, упавшая с небес. Один поворот — и границы рухнут.
Но вдруг за спиной раздался смех — легкий, хрустальный, как звон бокалов на балу призраков. Неветхий обернулся так резко, что плащ взметнулся, словно крыло раненой птицы. У стены, в пятне лунного света, стояла кукла. Не из его коллекции — слишком изящная, слишком… живая. Её глаза, два осколка зелёного стекла, сверкнули, поймав отблеск фонаря.
— Ты забыл, — прошелестел голос, будто листья под ногами осени. — Носки — это только начало.
Неветхий почувствовал, как холод пробрался под воротник. Коровьев не дарил просто носки. В этом был смысл. В этом всегда был смысл.
— Что ты знаешь? — выдохнул он, шагнув вперёд.
Кукла улыбнулась — медленно, невыносимо медленно. Её рука поднялась, указывая вдаль, туда, где городская тьма сливалась с небом.
— Там, где часы бьют тринадцать.
«Глупости», — мысленно одернул он себя, поправляя лацканы пальто. Но пальцы невольно сжались вокруг холодного металла ключа. Те куклы… они ведь не могли…
В кармане вновь тихо звякнуло. На этот раз звук показался ему отчётливее, будто ключ сам стремился вырваться наружу, указывая путь к потайному шкафу. Неветхий стиснул зубы. Он знал: стоит открыть дверцу — и тишина разорвётся шёпотом фарфоровых губ. Они ждали. Всегда ждали.
Он достал ключ. Тот мерцал в лунном свете, словно крошечная звезда, упавшая с небес. Один поворот — и границы рухнут.
Но вдруг за спиной раздался смех — легкий, хрустальный, как звон бокалов на балу призраков. Неветхий обернулся так резко, что плащ взметнулся, словно крыло раненой птицы. У стены, в пятне лунного света, стояла кукла. Не из его коллекции — слишком изящная, слишком… живая. Её глаза, два осколка зелёного стекла, сверкнули, поймав отблеск фонаря.
— Ты забыл, — прошелестел голос, будто листья под ногами осени. — Носки — это только начало.
Неветхий почувствовал, как холод пробрался под воротник. Коровьев не дарил просто носки. В этом был смысл. В этом всегда был смысл.
— Что ты знаешь? — выдохнул он, шагнув вперёд.
Кукла улыбнулась — медленно, невыносимо медленно. Её рука поднялась, указывая вдаль, туда, где городская тьма сливалась с небом.
— Там, где часы бьют тринадцать.
Бой городских часов разорвал тишину. Двенадцать ударов. Но Неветхий знал: последний звук растворился в странном, тягучем эхе. Тринадцать.
Ключ в его руке вдруг стал горячим.
— Время идти, — прошептала кукла, и её фигура растаяла в воздухе, оставив лишь аромат старых книг и воска.
Неветхий сжал ключ так, что металл впился в кожу. Потайной шкаф ждал. А за ним — ответы. Или безумие.
Он двинулся вперёд. Границы между реальностью и вымыслом трепетали, как занавес перед началом спектакля. И где‑то в глубине его коллекции фарфоровые губы разомкнулись в беззвучном смехе.
Ключ в его руке вдруг стал горячим.
— Время идти, — прошептала кукла, и её фигура растаяла в воздухе, оставив лишь аромат старых книг и воска.
Неветхий сжал ключ так, что металл впился в кожу. Потайной шкаф ждал. А за ним — ответы. Или безумие.
Он двинулся вперёд. Границы между реальностью и вымыслом трепетали, как занавес перед началом спектакля. И где‑то в глубине его коллекции фарфоровые губы разомкнулись в беззвучном смехе.
ч-г
В свободную минутку в метpо, на кухне, в ванной
Она читала женские любовные pоманы
В них женщины - богини, мужчины - супеpмены
И жизнь в них так пpекpасна и необыкновенна
Он обдал её жаpом гоpячего юного тела
И она аж вспотела, так тела его захотела
О возьми меня всю, о люби же меня, я пpекpасна
Я юна, я стpастна, я нежна, я чиста, я несчастна
Поцелуй опьянил и в теpновнике что-то запели
Её гpудь напpяглась от желанья, соски отвеpдели
Сеpебpились фонтаны над ними, стpекозы летали
"Мам, я какать хочу", эх, детишки весь кайф обломали
(с)ТШ
Она читала женские любовные pоманы
В них женщины - богини, мужчины - супеpмены
И жизнь в них так пpекpасна и необыкновенна
Он обдал её жаpом гоpячего юного тела
И она аж вспотела, так тела его захотела
О возьми меня всю, о люби же меня, я пpекpасна
Я юна, я стpастна, я нежна, я чиста, я несчастна
Поцелуй опьянил и в теpновнике что-то запели
Её гpудь напpяглась от желанья, соски отвеpдели
Сеpебpились фонтаны над ними, стpекозы летали
"Мам, я какать хочу", эх, детишки весь кайф обломали
(с)ТШ
ЭЛ, я конечно извиняюсь, но выдержки выше, с придыханием, где она «посмотрела и он подумал, что она подумала и посмотрела, а потом ещё раз подумала и решила», это …не то, не возбуждает, это пугает!
Даже Достоевский больше заводит😁
Даже Достоевский больше заводит😁
Неветхий замедлил шаг, прислушиваясь. Откуда‑то из глубины переулка донёсся едва уловимый шорох — будто шёлковое платье скользнуло по булыжной мостовой. Он резко обернулся, но улица оставалась пустынной. Только тусклый фонарь дрожал в ритме ночного ветра, отбрасывая причудливые тени на стены домов.
«Глупости», — мысленно одернул он себя, поправляя лацканы пальто. Но пальцы невольно сжались вокруг холодного металла ключа. Те куклы… они ведь не могли…
В кармане вновь тихо звякнуло. На этот раз звук показался ему отчётливее, будто ключ сам стремился вырваться наружу, указывая путь к потайному шкафу. Неветхий стиснул зубы. Он знал: стоит открыть дверцу — и тишина разорвётся шёпотом фарфоровых губ. Они ждали. Всегда ждали.
Он достал ключ. Тот мерцал в лунном свете, словно крошечная звезда, упавшая с небес. Один поворот — и границы рухнут.
Но вдруг за спиной раздался смех — легкий, хрустальный, как звон бокалов на балу призраков. Неветхий обернулся так резко, что плащ взметнулся, словно крыло раненой птицы. У стены, в пятне лунного света, стояла кукла. Не из его коллекции — слишком изящная, слишком… живая. Её глаза, два осколка зелёного стекла, сверкнули, поймав отблеск фонаря.
— Ты забыл, — прошелестел голос, будто листья под ногами осени. — Носки — это только начало.
Неветхий почувствовал, как холод пробрался под воротник. Коровьев не дарил просто носки. В этом был смысл. В этом всегда был смысл.
— Что ты знаешь? — выдохнул он, шагнув вперёд.
Кукла улыбнулась — медленно, невыносимо медленно. Её рука поднялась, указывая вдаль, туда, где городская тьма сливалась с небом.
— Там, где часы бьют тринадцать.
«Глупости», — мысленно одернул он себя, поправляя лацканы пальто. Но пальцы невольно сжались вокруг холодного металла ключа. Те куклы… они ведь не могли…
В кармане вновь тихо звякнуло. На этот раз звук показался ему отчётливее, будто ключ сам стремился вырваться наружу, указывая путь к потайному шкафу. Неветхий стиснул зубы. Он знал: стоит открыть дверцу — и тишина разорвётся шёпотом фарфоровых губ. Они ждали. Всегда ждали.
Он достал ключ. Тот мерцал в лунном свете, словно крошечная звезда, упавшая с небес. Один поворот — и границы рухнут.
Но вдруг за спиной раздался смех — легкий, хрустальный, как звон бокалов на балу призраков. Неветхий обернулся так резко, что плащ взметнулся, словно крыло раненой птицы. У стены, в пятне лунного света, стояла кукла. Не из его коллекции — слишком изящная, слишком… живая. Её глаза, два осколка зелёного стекла, сверкнули, поймав отблеск фонаря.
— Ты забыл, — прошелестел голос, будто листья под ногами осени. — Носки — это только начало.
Неветхий почувствовал, как холод пробрался под воротник. Коровьев не дарил просто носки. В этом был смысл. В этом всегда был смысл.
— Что ты знаешь? — выдохнул он, шагнув вперёд.
Кукла улыбнулась — медленно, невыносимо медленно. Её рука поднялась, указывая вдаль, туда, где городская тьма сливалась с небом.
— Там, где часы бьют тринадцать.
Михаил!
Вы извращенец, в хорошем смысле!!!😂😂😂
Вы извращенец, в хорошем смысле!!!😂😂😂
В свободную минутку в метpо, на кухне, в ванной
Она читала женские любовные pоманы
В них женщины - богини, мужчины - супеpмены
И жизнь в них так пpекpасна и необыкновенна
Он обдал её жаpом гоpячего юного тела
И она аж вспотела, так тела его захотела
О возьми меня всю, о люби же меня, я пpекpасна
Я юна, я стpастна, я нежна, я чиста, я несчастна
Поцелуй опьянил и в теpновнике что-то запели
Её гpудь напpяглась от желанья, соски отвеpдели
Сеpебpились фонтаны над ними, стpекозы летали
"Мам, я какать хочу", эх, детишки весь кайф обломали
(с)ТШ
Она читала женские любовные pоманы
В них женщины - богини, мужчины - супеpмены
И жизнь в них так пpекpасна и необыкновенна
Он обдал её жаpом гоpячего юного тела
И она аж вспотела, так тела его захотела
О возьми меня всю, о люби же меня, я пpекpасна
Я юна, я стpастна, я нежна, я чиста, я несчастна
Поцелуй опьянил и в теpновнике что-то запели
Её гpудь напpяглась от желанья, соски отвеpдели
Сеpебpились фонтаны над ними, стpекозы летали
"Мам, я какать хочу", эх, детишки весь кайф обломали
(с)ТШ
Доброго)
Жиза!)))
Жиза!)))
Здесь что-то интересное намечается?))
Следующая тема
Предыдущая тема