Без политики обо всём

И не начинали

Заметь ты про желания мужа не говорила ни разу. Может ему нравится правильная попа а не твой бомжпакет.)))

Наглая ложь не помоями а высказываю личную неприязнь как и тебе в открытую.)

У нас одинаковый вкус

Он не жирный как ты
Ему нравится маленькая
А тебе жиррная как у тебя 🤣

У вау большая сракка
Тебе к ней 🤣🤣🤣🤣🤣🤣🤣💃💃

В отношении чего?

Ревнуешь значит)

Я спортивный а у тебя муж старый дряблый и импотент. Несчастная бюти!

Жутко

Ага 🤣

Не надо, а то понос опять нахлынет когда его совсем не ждешь.

Спасибо пупсик кыз.

Бюти была залечена и побежала скуля как шакал в свой шкаф!

Бьюти чай пьет

Он после фото твоей груди и прибежал и истерики начались

Из пиалы?

Нет я после фото твоей груди возмущен! Мила это же страшнее катастрофы всей вселенной!)

Милка была залечена и пущена по бороде!

Бюти я по делам поехал, не скучай.

https://www.woman.ru/living/about-users/thread/5709947/3282/#m90782331

Обормотище😁

Нашел Обормотик пачку денег. А там не хватает!!! (С)

О светлом

12 сентября 1892 года Павел Третьяков написал заявление в Московскую городскую думу о передаче в дар городу своего собрания картин, а также собрания своего почившего брата Сергея Михайловича (вместе с домом).
Напомним, летом 1892 года неожиданно умер младший из братьев Третьяковых, Сергей. Он оставил завещание, в котором просил присоединить свои картины к художественному собранию старшего брата. В завещании были и такие строки: «Так как брат мой Павел Михайлович Третьяков выразил мне свое намерение пожертвовать городу Москве художественную коллекцию и в виду сего предоставить в собственность Московской городской думе свою часть дома… где помещается его художественная коллекция… то я часть этого дома, мне принадлежащую, предоставляю в собственность Московской городской думе, но с тем, чтобы Дума приняла те условия, на которые брат мой будет предоставлять ей свое пожертвование…». Завещание не могло быть выполнено, пока галерея принадлежала Третьякову. Именно поэтому Павел Михайлович и отправил послание московских законодателям.
Спустя три дня Дума на своем заседании официально приняла дар, постановила благодарить Павла Михайловича и Николая Сергеевича (сына Сергея Михайловича), а также решила ходатайствовать о присвоении подаренной коллекции наименования «Городская художественная галерея Павла и Сергея Михайловичей Третьяковых».
А в декабре 1896 года Павел Михайлович стал почетным гражданином города Москвы. Как говорилось в постановлении Московской городской думы, «…За великую заслугу пред Москвою, которую он сделал средоточием художественного просвещения России, принесши в дар древней столице свое драгоценное собрание произведений русского искусства».

🤣🤣🤣🤣🤣💃

Ладно 😁

Все время не хватает! Ужас просто

Одиссей и Пенелопа))

)))
Я боялась, вдруг оюилится. А этот еще и поддержал 😁

*обидится

страдание это удобно! а счастье требует усилий

Браво!

Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я её отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей её половины.
( Омикрон)

Михаил Юрьевич Лермонтов. Герой нашего времени

Вот я это читаю и ты можешь представить я помню как я читала это в школе вот так вот. Вот такого уровня у меня память

конечно верю, ты же тут все гадости помнишь кто тебе что сказал за 10 последних лет 😁

Да!)
Сегодня кстати луга во льве

Луна
А новолуние 15 сентября
Поэтому у меня КД и собрались

То то же у меня никакого настроения)))

🤣

Xилeнький мужичoк cтoит в пepeпoлнeннoм aвтoбуce, cзaди eдeт пoлнaя жeнщинa c oгpoмными гpудями. Mужичoк вoзмущaeтcя:
— Жeнщинa, пoчeму вы вce вpeмя тoлкaeтecь?
— Mужчинa, я нe тoлкaюcь, я дышу!

)))👍
Но вообще там было про другое )))

Да.. я читала и тоже думала про Колю
И Лермонтов ерничал над женщинами. Ухх ))

Помните был старый анекдот как у женщины попа край платья замяла... "Она этого не любит" )))

Для Вупси, другим не читать!
Никогда не знаешь, с какого боку тебя догонит история рода, прошлое твоей семьи. Входом в секретный портал может стать соленый огурец.

Сплю я себе, никого не трогаю, тут звонит бабушка и говорит строго:

— Бери ручку и пиши.

Я вскакиваю:

— Что случилось?

— Пиши, как огурцы консервировать.

Смотрю на часы — рань несусветная. Я говорю:

— Ба, зачем огурцы?

— А если я помру, откуда ты будешь знать, как их солить?

Я беру ручку, зеваю и послушно записываю, как солить огурцы с чесноком и смородиной.

Бабушка говорит:

— Теперь пиши, как солить помидоры.

Вздыхаю и записываю про помидоры.

— Ты помирать-то погоди, лето скоро, на дачу поедешь, — говорю.

— В гробу я видала вашу дачу! Мать твоя там цветы сажает вместо капусты.

— Мне про капусту что-нибудь записать? А то вдруг помрешь, я не буду знать как капусту выращивать.

— Про капусту тебе ничего знать не надо.

— Ну слава богу, — соглашаюсь я и хочу уже попрощаться, чтобы почистить зубы, выпить кофе, проверить мейлы… И тут бабушка говорит:

— А мамка моя была одноглазой и ходила с котомкой по деревням…

И я забыла не то что про кофе, забыла где я.

Три сестры

Прабабка моя была одноглазой и путешествовала с котомкой по деревням. Когда в детстве про нее рассказывали, я представляла себе лихую пиратку с черной перевязью на глазу, которая смело ходит, куда ей вздумается. А потом увидела фотографию: худая женщина с суровым лицом, в платке, завязанном по-деревенски под подбородком, один глаз открыт, на другой натянуто веко. Это лицо было похоже на кору засохшего дерева, никаких эмоций, будто все они вытекли через глаз.

Глаз она потеряла не в битвах за сокровища, а во время невинных деревенских забав: зимой все катались на салазках с горы, а вверх их тащили, подцепляя длинной палкой с железным крюком. Этим крюком какой-то мальчишка глаз ей случайно и выдернул.

Будь она в городе одноглазой, осталась бы в старых девах, но в деревне любят не за глаза, а за руки, так что муж у нее был, а после него был еще один — не муж. От этих двух мужчин родились три дочери, и это была беда хуже полуслепоты: земельные наделы давались только на мальчиков. Жили впроголодь, вегетарианцами поневоле. Во время коллективизации, когда в доме не оставалось ни морковки, ни листика капусты, прабабка отправлялась побираться по деревням и, потупив единственный глаз, засовывала в котомку и чужую еду, и свой позор.

Старшая дочь Александра получилась высокой как жердь, у нее был склочный характер, муж, который погиб на войне, трое детей, и она никогда не покидала родной деревни.

Среднюю дочь одарили женственным именем Ксения, мужским лицом и фигурой как у крепкого пенька. Она прожила жизнь безмужней и бездетной, работала в Москве на мужском заводе, спала на жесткой, железной кровати в коммуналке, а из культурных развлечений любила походы к нам в гости на городской оливье. Когда подошла пенсия, завод отблагодарил ее часами, и оставалось ей только тикать в одиночестве, без поддержки трудового коллектива, но неожиданно вышла замуж за красивого вдовца. Смотрелись они — как изящная греческая ваза и грубо срубленный языческий идол на одной полке. Ксения надеялась до смерти делить с ним и одеяло, и борщ, но красавец взял, да и помер как последний подлец. Когда она стала совсем старенькой, бабушка с дедом взяли ее к себе вместе с деревянными часами и поселили в комнате с видом на индустриальный пейзаж. Там она и умерла так тихо, словно от засохшей ветки отвалился винтик.

Моя бабушка — Мария — была самой младшей, самой живой по характеру и кровь с молоком. Мать она боялась и любила. Когда та уходила в поле, маленькая бабушка играла в деревенские игры по дому: мела земляной пол, отскабливала кастрюли, а наигравшись, садилась на пороге и плакала от страха, что мама долго не приходит.

Став тинейджером, устроилась в швейную артель и превратилась в очень ловкую и терпеливую вязальщицу. Ее руки летали, а на скатертях и сорочках появлялись белые кружевные чудеса.

— Меня даже за них награждали, — сказала бабушка хвастливо. — Материю разную давали, и в цветок давали, и в клетку бордову давали, и платье один раз дали голубое, ситцевое, не по-деревенски шитое, такое-краси-ивое, я его так любила.

Пулей не пробьешь

В незабываемом голубом платье и легендарных галошах с белыми носочками, бабушка гордо ходила по уличной грязи в соседнюю деревню — тусоваться под гармошку. Она была видной красавицей по деревенским меркам — пышногрудой, пышноволосой, и женихов у нее было столько, что «пулей не пробьешь». За одного из непробиваемых, высокого, с широкоплечим именем Александр, она вышла замуж и ушла жить в его семью «далеко-далеко, аж за сорок километров». В той семье ее полюбили и называли Марусенька. Полгода она прожила со своим красавцем, а потом началась война, и пулей его как раз и пробило. Бабушке было 17 лет.

Мужчин в деревне не осталось, убирать урожай было надо, и она стала бригадиром, начальником сопливых мальчишек в возрасте от 10 до 16. В 41-м, когда немцы подходили к Москве, бабушка вместе со всеми долбила окопы в мерзлой земле, на той же земле и спали вповалку, греясь друг о друга, ели сухари, запивая водой. Вода в кружке застывала, и приходилось сухарем продалбливать ледяную корочку, чтобы размочить его и съесть.

После войны свекр со свекровью не хотели ее отпускать, они ее в душе удочерили, да и помощница она была хорошая, но перечить не стали, когда юная вдова решила вернуться к своим. Погрузили ее в повозку вместе с приданым и трудоднями — бумажкой с галочками, где отмечено, сколько дней человек отработал. Эти галочки были деревенской валютой, на которую можно было приобрести то, что не росло из земли, денег в деревне не водилось. С накопленными галочками и неизношенными наволочками она вернулась к матери с сестрой, а от первого мужа ни фотки не осталось, ни письма, только имя.

— Бабуль, а ты деда любила?

— Еще чего!

— А как же тогда?

— Что как?

— Ну, вы же как-то поженились, то се.

— Не было никакого то се.

— Ну он же тебе понравился чем-то?

Потерянное письмо

Дед не пользовался спросом как мужчина, поскольку с младенчества был хромым: родители, уходя в поле работать, привязывали его в доме веревкой к столбу, чтоб не убежал, а возле столба была выемка, куда он однажды попал своей маленькой ножкой , сломал, и она срослась неправильно. Поэтому на гулянках по воскресеньям юный дед играл на гармошке, а остальные вокруг танцевали с девушками. И вот ему представился шанс стать престижным женихом.

Колхозу стал нужен счетовод, а в деревне это — как в городе — директор банка. Мужчины с нормальными ногами были заняты на полевых позициях, вот и выбрали деда. Дали повозку, запрягли коня. И дедушка поехал в город — учить цифры. Некоторые он уже знал, поскольку к своим восемнадцати закончил три класса, но надо было выучить их побольше. В общем, он ехал себе в повозке и считал ворон, как бы тренируясь для будущей карьеры, а лошадь тоже загляделась куда-то по своим лошадиным причинам, ну, и упала в овраг. И тоже сломала ногу. И дедушка как бы вновь охромел, но уже посредством коня. Доковылял до деревни, а ему сказали: «Иди, Коль, домой, без тебя посчитаем».

На войну деда не призвали как калеку, и он остался живым.

Оказалось, быть живым и есть преимущество. Перебрался в Москву вместе с отцом, братом и сестрой, устроился на завод, стал городским жителем. Вдруг сестра эта возьми и соври деду, мол, Маруся Астахова тебе письмо написала, а я потеряла письмо. А он поверил, да и сам написал письмо. Любовное. Звучало оно, если верить бабушке, так: «Маша, тут есть картошка, и есть, где спать. Приезжай. Коля». В общем-то, по делу все написал, за словом «люблю» голодная бабушка бы не поехала.

Колю из соседней деревни она не вспомнила, но живых несемейных в деревне не осталось, а воспитывать детей сестры, когда хотелось своих, было тяжко. Бабушка сказала: «Пойду замуж за любого, лишь бы не за хромого». Все поклялись, что с ногами у жениха все в порядке.

Бабушка отправилась в Москву, на ее окраину, уткнулась в длинный, грязный барак и смутно знакомого мужчину. Как раз хромого. Ноги у нее подкосились, а сил и денег на обратный путь не осталось. Так от бессилья замуж и вышла.

Пень и вешалка

В бараке обитало семей двадцать, кухня одна на всех , вместо стен — шторы. В одной из таких комнат, огороженных материей, бабушка провела свой «медовый месяц». «Там кровать железная стояла, я подушку подняла, а там клопы».

После меда с клопами начались будни: бабушка на всех стирала-готовила, работала на заводе и воспитывала двух дочерей.

«Как же они надо мной издевались! То залезли под стол и скатерть подожгли, а в бараке стен-то нет, одни тряпки, все могли сгореть живьем, то на железную дорогу уперли, а то с работы раз прихожу, а они сидят на полу и ножницами вырезают цветы из моего праздничного платья, а оно у меня было одно. Но учиться твоя мать любила».

Училась мама со страстью, и даже четыре урока в день не могли эту страсть утолить. Вернувшись из школы, отлавливала всех дошкольников из барака, которых удавалось поймать, усаживала на лестницу амфитеатром и начинала учить письму и арифметике.

Характер у мамы был непреклонный, так что выбора у детей не было.

Когда дочери подросли, бабушке дали отдельную квартиру на Преображенке — две маленькие смежные комнаты, пятый этаж без лифта. Бабушка в ней почувствовала себя богачкой, и началась шикарная по ее меркам жизнь. Всю эту жизнь бабушка с дедом ругалась душа в душу, она ему в сердцах: «Пень», он ей: «Старая вешалка». Разные бывают ласки, у бабушки с дедушкой были вот такие.

— А все же с дедом тебе повезло, у него, вон, руки золотые, дачу построил.

— Да что он там построил-то? Крыша течет, а то говорю: «Коль, чего сиднем сидишь, кран-то почини», он чинил-чинил и дочинился — вообще без воды остались, тьфу на него.

Все мое детство во дворе на Преображенке стояла беседка, в которой сплетничали бабушки, песочница, в которой ковырялась малышня, горка, с которой катались взрослые дети, и качели, на которых откаталось много поколений, и все это королевство построил мой дед. А зимой катал меня на санках, которые тоже делал своими руками, я запрягала его в прыгалки, натягивала потуже и кричала: «Но-о-о, моя хромая лошадка».

Иногда , сказав кодовую фразу: «Схожу за гаражи» — дед исчезал, а из-за гаражей выходил уже незнакомый дедушка, похожий на моего, но не он. Это легко проверялось: моего можно было схватить за подтяжки, чтобы потом отпустить со смешным, хлюпающим звуком, а с чужим так делать было нельзя. Глаза его становились мутными как в луже, и он говорил много непонятных слов.

Бабушка тоже иногда ругалась непонятными словами, но придумывала их сама. «Что ты там наворзопила?» — кричала она, увидев, что я разлила компот по столу. Меня это смешило. Полотенце у нее всегда было мужского рода, единственного числа: полотенец. Один. Висит. В ванной. Это тоже смешило.

Вопящая справедливость

Больше всего смешило и бесило, что, если ты весишь меньше ста килограммов, то с тобой что-то не в порядке, так что главная ее заслуга перед отечеством была в засовывании в детей полезной еды.

Со мной эта процедура проходила так: дед играл на балалайке, бабушка несла околесицу, а когда я открывала от удивления рот, мама засовывала ложку. Дед однажды заступил на бабушкину вахту, сварганил грибной супчик и, по семейной легенде, меня отравил. Я этого не помню, но, кажется, осталась жив.

— А помнишь, как дед ручки любил?

— Тырить он их любил, это точно.

Перед шариковой ручкой дед не мог устоять как перед рюмочкой водки, хотя ничего никогда не писал. Видя ее в моих руках, он говорил: «Дай-ка, гляну» — и через мгновенье ручка навсегда растворялась в кармане его штанов. Он мухлевал, играя в карты с бабушкой, и мухлевал, играя в шашки со мной, чем доводил нас обеих до полного бешенства, а на нашу вопящую справедливость махал рукой и посмеивался. Под старость он страстно полюбил черные очки и кепки, и деда всегда было очень легко обрадовать: любая вещь из джентльменского набора «кепка, ручка, черные очки» делала его счастливым.

Когда дед умер, бабушка все время повторяла: «Зачем он к калитке пошел?» — будто, если бы пошел к сараю или холодильнику, то его никогда не хватил бы инсульт. Она по нему очень скучала и молилась, чтобы тот забрал ее к себе.

— Ну ладно, мне надо еще в сберкассу, ты про огурцы все поняла?

— Все поняла и про помидоры все поняла.

— Если не поняла, перезвони, я часа через два буду дома. И дочь свою получше корми, а то у нее вместо попы один адрес.

Умерла бабушка через пару лет после того, как я записала рецепт волшебных овощей, так что она успела их даже разок попробовать и много разков поругать.

Однажды мама сказала буднично и жутко: «Я ехала с продуктами, поговорила с ней от метро, а когда приехала, уже все». И весь наш привычный мир рухнул…