Восемь квадриг и одна колонна (форум о балете)

Глава четвертая "Самая эгинистая Эгина"

Занятие в классе едва началось, когда в зал зашел радостный худрук. - - Мариванна, - позвал он. - У меня тут задумка новая. Давай обсудим.
- Давай, - согласилась педагог. - Коко, ты, как самый дееспособный, проводи занятие с этими недосильфидами, пока я занята. - Ну, в чем дело? - спросила она худрука.
- Слушай, Мариванна. Я решил Спартака, наконец, поставить. Надо нам роли распределить.
- Да ты что?! Где ж мы Спартака возьмем? У нас таких атлетов в театре нет.
- Атлетов нет, это верно. А я тут подумал... Давай, Пиону в Спартаки назначим. Дадим ей меч. Шлем наденем. Чем не Спартак. Вон она какая боевая у нас. И плечи, ух!
- Пиона, пойди сюда, - позвала Мариванна. - Пионочка, ты хочешь быть Спартаком.
- Не-а, - мотнула головой Пиона, и достала из сумки эклер. - Чо я, дура, что-ли? Я хочу Эгиной быть. Соблазнять всех.
- Эгины из тебы не выйдт, - отрезал худрук. - Эгина должна быть такая баба, за которой все мужики...
- Тогда нашу прачку возьми в Эгины, - ухмыльнулась Мариванна. - Самая эгинистая Эгина будет. Другой такой не сыщешь.
- Прачку бы хорошо, - ответил худрук, - только она опять, того... - Он смущенно замолчал.
- Твоя работа?
- Ну... было дело. А как иначе, Машуль? Ведь, если это не сделаю я, то это сделают солдаты НАТО!
- Совсем сбрендил, старый, - вздохнула Мариванна. - Ладно, об Эгине ещё подумаем. - А Крассом ты кого думаешь? Может нашего Коко? Вон он какой благородный у нас. Настоящий патриций.
- Нет, - отказался худрук. - Наш Спартак этого Красса зашибет через пять минут после начала. И о чем будут оставшиеся три часа? Нет, Красса найду другого. А вот если...
- Что, если?
- А вот, что. Ну-ка, гений, иди сюда. Слушай, Коко. У меня для тебя роль есть в новом спектакле.
- Принца? - лениво спросил Коко. - Надоело уже. Одни принцы да принцы.
- Нет, гораздо лучше. Коко, гений ты мой, хочешь сыграть Эгину?

У Мариванны округлились глаза:
- Ещё чего выдумал? Нашего единственного принца, да в куртизанки? Кокошечка, деточка, не слушай его. Он сам не понимает, что говорит.
- А я согласен, - радостно ответил Коко. - А пачка со стразами будет?
- Пачки не будет. Зато дадим тебе короткую-короткую тунику. Заодно ноги свои длинные всем покажешь. И диадему на голову. Красотища такая будет.
Коко закивал ещё радостнее.
- Делайте, как знаете, - сплюнула Мариванна.
- Так, - продолжал худрук. - Я там уже одну сцену придумал, такую крутую. Коко, сейчас ты мне ногами за плечи уцепишься и голову вниз опускай. И руками в воздухе двигай этак всяко.
Худрук обхватил гения за талию, а тот перевернулся и зацепился ногами за плечи худрука. Затем выпрямился вниз головой.
- Коко, осторожней! - крикнула Мариванна, но было поздно. Раздался громкий стук, а затем рыдания Коко.
- Кокошечка, деточка, сильно головкой ударился? - кудахтала над гением Мариванна. - Что стоите, дуры? - крикнула она сильфидам. -Быстро за доктором. А ты, что наделал, дурак старый? - накинулась уже на худрука. - Не тебе, с твоим метр пятьдесят, Эгину на плечах таскать. Вон, с прачками этак развлекайся. Кокошечка, всё, не плачь. Не будем мы больше этот дурацкий балет репетировать.
- Как это не будем? - сразу перестал рыдать Коко. - А как же туника? И диадема? Не надо мне доктора. У меня и не болит ничего. У меня вообще болевой порог очень высокий. Я вообще боли не чувствую. Другие уже воют от боли, а мне ничего не делается. Вот хотите, я ещё раз головой стукнусь и мне ничего не будет?
- Да нет, уже достаточно! - остановила его Мариванна. - Верю, верю.
- Ну что ж, - подытожил худрук. - Состав утвержден, приступаем к репетициям.
- И чтобы меня на афише крупно написали, - капризно сказал Коко. - А то не буду танцевать.

На следующий день после премьеры худрук проснулся только к полудню Накануне они всей труппой крепко отпраздновали эту самую премьеру. Что и говорить, она удалась. Зал был полон, даже переполнен. Критики строчили хвалебные рецензии. Зрители были в экстазе, устроили артистам бурные, нескончаемые овации. Море цветов, затем море шампанского и водки...
Тут зазвонил телефон.
- Алло? Кто это? Директор? А пошел ты...ой, что-то я не то говорю. Что случилось, Петпетрович?
- Что случилось?! - заорала трубка. - Вот приезжай быстро сюда и увидишь, что случилось! - В трубке раздались гудки.
Едва подъехав к зданию театра, худрук услышал громкий шум, доносящийся со стороны касс. В это время из театра выскочила Мариванна вместе с директором.
- Вот, полюбуйтесь! - орал директор, указывая на кассы. - Битва за билеты идет, на Эгину вашу! Устроили мне тут содом с геморроем! Мне уже и из министерства звонили.
Худрук побежал в кассы. Там шла ожесточенная битва, похлеще, чем у рабов с воинами Красса. Страждущие молотили друг друга, таскали за волосы, кусали и царапали когтями. Потом, дверь кассы с треском отлетела и упала на тротуар. А потом...
- А-а-ах! - одновременно воскликнули директор, худрук и Мариванна. Одна из восьми квадриг вдруг полетела вниз, и, ударившись о землю, рассыпалась вдребезги.
- Вот что вы наделали! - заорал директор, покраснев от злости. - Теперь меня в министерстве прибьют за это.
Он скрылся в здании театра, а худрук продолжал ошарашенно смотреть на разбитую квадригу.
- Ванваныч, - тронула его за руку Мариванна. - Ну ты чего остолбенел-то?
- Маша, а ты помнишь то пророчество, которое нам давали прочитать старожилы, когда мы с тобой только пришли в этот театр? Ну, после училища.
- Что-то припоминаю. Его архитектор нашего театра двести лет назад сделал, перед смертью. Как же там было? А, "настанет час, когда упадет с этого театра последняя квадрига и тогда..."

- "... и тогда, для этого тетра наступят черные дни, потому что в нем наконец начнут делать ремонт"! - закончил фразу худрук.
- Ванваныч, но это же неправда. Миф, легенда. Ну, пошутил человек перед смертью. Не упадут никогда эти квадриги.
- Вот двести лет все так и думали, - уныло ответил худрук. - И я так думал. А сегодня...сама видишь. Одной уже не стало.
- Да ладно тебе. Ещё семь осталось. На наш век хватит.
- Знаешь, Машуль, я не хочу ремонт, - не слушая её, продолжал худрук. - Я хочу спокойно дожить тут свои оставшиеся двадцать-тридцать лет без всякого ремонта. Поэтому, знаешь, что?
- Что?
- Ну его к черту, этого Спартака с этой прости... простигосподи, куртизанкой. Не надо нам этот разврат в театре, тем более, что зритель к нему не готов.
- А как по мне, так шибко готов, - усмехнулась Мариванна. - Так что, Спартака снимаем? А с Коко что делать? Он так расстроится, плакать будет. Сколько ему цветов вчера подарили! Кто-то даже бриллианты ему в букет положил.
- А Коко, давай, мы в детский спектакль отправим, - предложил худрук. - Пусть он детям несет разумное, доброе, вечное. Явит им свою гениальность, так сказать. Что-то мы про детей совсем забыли. Давай, Чиполлино с ним репетируй. Пусть он там Вишенкой будет.
Мариванна вдруг согнулась пополам от смеха. - Коко - вишенкой? На торте?
- Вишенкой, вишенкой, - улыбнулся, наконец, худрук. - Только на афише его писать не будем.
- Ну да, - подхватила Мариванна. - Иначе, если зрители прознают, что Коко вишенку изображает, то подумают, что мы тут клубничку показываем.
Она захохотала ещё громче. Глядя на неё, худрук захохотал тоже. И только проходящие мимо люди недоумевали, над чем так весело смеются двое пожилых людей, стоящих среди обломков несчастной квадриги.

Глава пятая "Гений и в опере гений"

Репетиция в классе подходила к концу. Коко, как всегда, лежал на скамеечке и листал журнал, а сильфиды, ныне вилиссы, добивали сковородками несчастного лесничего Ганса. Мариванна учила вилисс, как правильно надо бить сковородкой по башке, а худрук показывал Гансу, как от той сковородки увернуться. Всем, кроме Ганса, было очень весело, как вдруг, в зал вбежала испуганная секретарша директора:
Ванваныч! Мариванна! Вас Петпетрович срочно вызывает. Бегите прямо сейчас..
А что ему надо? Что за срочность! У нас репетиция…
Не знаю, не сказал. Но злющий очень. Орет, слюной брызжет. А, ещё велел, чтобы ваш Коко тоже пришёл.
Та-ак, - протянул худрук. - Ну, злой гений, за что мы в этот раз получим, а?
Я ни в чем не виноват, - кротко улыбнулся Коко. - Если что, то это меня оговорили.
Втроем они зашли в кабинет. Кроме директора, в кабинете находился Сидсидорыч, руководитель оперной труппы. Коко, не дожидаясь приглашения, придвинул стул и сел. Директор свирепо посмотрел на него, но ничего не сказал. Остальным приглашения сесть не последовало. Директор сразу начал орать:
Ну что, доигрались?! Совсем своих ноготрясов распустили! - Далее последовали некультурные выражения, которые в храме культуры, почему-то произносят довольно часто.
Петпетрович, держите себя в руках, - остановила его Мариванна. - Скажите, уже, наконец, что случилось? У нас спектакль на носу...

- А то и случилось! - ещё пуще завопил директор. - Вчера этот, ваш…- он ткнул пальцем в сторону Коко, - явился на оперу, сел в первый ряд и начал на весь зал комментировать, как наш солист петь не умеет. Кошка, понимаешь, у него лучше поет, чем наш солист. Синкопу солист, видите ли, какую-то там не слышит, поэтому поет плохо. И сегодня утром, наш солист, который, хотя бы, в две ноты из семи иногда попадает, не выдержав такого издевательства, уволился. А у нас в субботу - “Демон”. Из министерства обещали приехать. А у меня не только демон свалил, так и жена его, которая Тамара, с ним ушла. И где я демона теперь возьму? И Тамару? Со стороны пригласить никого не могу, бюджет у нас закончился до конца года. Что я министрам скажу?
- Правду скажите, - скромно посоветовал Коко.
- Какую правду?!
- Что вы на театральный бюджет пристроили себе на даче третий этаж.
- Коко, молчи! - взвыли разом худрук и Мариванна.
Директор из багрового стал зеленым. Он уставился на Коко и медленно произнес:
- Знаешь, тебе повезло, что я немного глуховат, и не слышу, что ты там бормочешь. Но учти, что я могу надеть слуховой аппарат, и тогда…
- Петпетрович, - взмолился оперный худрук. - Ну давайте уже к делу. Спектакль срывается. Петь некому!
Директор внезапно успокоился. - Почему же некому? Есть у нас таланты. Значит так, Сидсидорыч… Берешь этого демона..., - он снова махнул рукой в сторону Коко.
- Он не демон, - вступился худрук за своего подопечного. - Он у нас злой гений.
- Берешь этого злого демона, - продолжал директор, - даешь ему либретто, и в субботу он будет петь оперу вместо нашего преждевременно ушедшего солиста. Всё ясно?
- Какая опера? - разом воскликнули худрук с Мариванной. - У нас Жизель в воскресенье. Репетировать надо!
- А у меня в субботу гости из министерства, - отрезал директор. - Подождет ваша Жизель.

- Но он же не певец! - возмутился Сидсидорыч. - Он ни одну ноту не возьмет.
- Зато рожей похож, - ответил директор. - Вот что: демона до субботы чтоб не причесывали, тогда и гримировать не надо будет.
- Да он текст не выучит, - не сдавался Сидсидорыч.
- А вот и выучу, - обиделся Коко. - У меня феноменальная память. Если что прочитаю, на всю жизнь запоминаю.
- Вот и хорошо, - одобрительно кивнул директор. - Значит, демона мы вырастили в своем коллективе. Всё, Сидсидорыч, вопрос решен?
- Оперный худрук слегка замялся: - А Тамары-то нет. Её кто споёт?
- Из хора кого-нибудь возьми, - посоветовал директор.
- Да кого же я там возьму? Одна сипатая, другая хрипатая, третья картавая, четвертая шепелявая. Пятая - совсем немая, бедняжка. Да и что с них взять? Их же наша посудомойка всех нарожала. Но папы у всех - заслуженные и народные. И даже вы, Петпетрович, там участие при…
- Ладно-ладно, - погрозил ему директор. - Разговорился тут. Ну, раз нет Тамары среди горлодерок, значит поищем среди ноготрясок. Мариванна, давай-ка сюда какую-нибудь девку поголосистее.
- Не отдам! - вскинулась Мариванна. - Уже и до девок добрались. У нас в воскресенье Жизель, репетировать надо.
- Маша, успокойся, - шепнул ей худрук. - Пусть будет, как сам хочет. Лучше позови сюда Пионку твою.
Через несколько минут Мариванна вернулась вместе с Пионой. Увидев начальство, Пиона заулыбалась и сделала реверанс.

- Пиона, - обратился к ней Ванваныч. - Ты тут намедни в ресторане пела…А Коко там приплясывал.
- Ну и что? - ощетинилась Пиона. - Какую зарплату вы нам платите, так ничего не остается, кроме как в ресторане подрабатывать.
- В общем, Пиона, тебе партийное задание. В субботу будешь изображать в опере Тамару. Ты знаешь, кто это такая?
- Да плевать, - ответила Пиона. - В опере, так в опере. Тамару, так Тамару.
- А в ноты ты попадаешь? - поинтересовался оперный худрук.
- А зачем? - искренне удивилась Пиона. - Нафига мне ваши ноты, если я могу вот так грудью сделать! - она тряхнула мощным бюстом. - У нас в ресторан ходят не для того, чтобы ноты слушать, а чтобы пить весело было.
- Ну а синкопу ты слышишь? - грустно спросил оперный худрук.
Пиона вытаращила, было, глаза. но Коко ткнул её кулаком в бок.
- Да слышу, слышу. Только её и слышу, родимую, - она похлопала Сидсидорыча по плечу. - Не боись, дедуля, сбацаю я твою Тамару так, что весь зал заведется, и со старушенций ваших вековая пыль слетит. Только…можно я в купальнике выйду?
- Ещё чего не хватало! - заорал директор. - У меня из министерства гости, а ты в купальнике явишься. Тут храм культуры, а не кабак твой!
- Да ну вас, - надулась Пиона. - Скучные вы. Совсем шуток не понимаете.
-Пионочка, - начала утешать её Мариванна. - Ну ты же знаешь, какая там публика. Старушки - божьи одуванчики. Если ты им свои ножки выставишь, они обзавидуются и сразу тебя сглазят. Поэтому, платье длинное наденешь, и всё хорошо будет.
Ладно, уговорили, - сдалась Пиона. - Длинное, так длинное. Но учтите - мой темперамент никаким платьем не скроешь.
В общем, чтобы в субботу всё прошло на высшем уровне, - подытожил директор. - Да, Сидсидорыч. скажи там, Палпалычу, дирижеру нашему, чтобы, когда эти новоявленные певцы рот открывать будут, он оркестр посильнее врубал. Чтобы не так их вой было слышно. А вы все учтите: если опозорите меня перед министерством, то таких синкоп от меня получите, что мало не покажется. Всё, приступайте к репетиции.

В субботу вечером в театр потянулись зрители. В зале был аншлаг. Правда, накануне случился неприятный инцидент. Когда интеллигентные пожилые любительницы оперы пришли в кассу, они обнаружили там толпу любительниц балета, которые расхватали все билеты на “любимого Кокошечку”, уже заранее признанного ими золотым голосом и певцом номер один в России, Европе и всей Вселенной. Поклонницы оперы хотели было отобрать билеты у балетных поклонниц, но не тут то было. Боевые, разухабистые балетные бабки быстро расправились с унылыми оперными старушенциями и теперь гордо восседали в партере. Оперным старушкам достались лишь верхние ярусы.
К театру подъехал дорогой автомобиль. Сам директор вышел на крыльцо встречать дорогих гостей. Правда, из министерства оказался всего один представитель. Зато с ним были два небритых бомжа в джинсах и растянутых пуловерах.
- Знакомьтесь, - сказал представитель министерства. - Этот чувак из Парижской Оперы, а этот из Венской. Оба - директора. Увязались за мной, говорят, что хотят русскую оперу послушать. А мы им ещё и банкет пообещали.
- Уи, уи, - закивал головой француз, - лёпера рюс сэ бьян.
- Йа, йа, банкет - подтвердил австриец.
Директор провел их в ложу для дорогих гостей. В зале погас свет. Вышел дирижер Палпалыч и поклонился залу, ища глазами директора. Тот поднял руку вверх - играй, мол, громче. И опера началась.
Директор сидел, как на иголках, искоса поглядывая на министерского представителя, пытаясь угадать, сильно ему противно слушать завывания Коко или не очень. Но представитель сидел с каменным лицом и не проявлял никаких эмоций. Француз же пробормотал что-то вроде: “лёпера рюс сэ трезаннюи” и погрузился в дремоту. -”Йа, йа”, - подтвердил австриец и тоже заклевал носом.

Тем временем, завывания Коко становились всё невыносимее. Палпалыч рвал из оркестра жилы, заставляя играть в полную силу. У духовых музыкантов уже начался пожар в легких, а у ударника костюм насквозь промок от пота. Но заглушить отсутствие слуха и голоса у Коко было трудно.
- Какой волшебный голос, - шептала балетная старушка, прикрывая уши, а по её лицу струились слезы счастья. - Неужели я вижу это и слышу воочию?
- Наш Кокошечка гений, - ответила её спутница, - если бы его сейчас услышал Пласидо Доминго, то он бы понял, что ошибся профессией.
- Я что-то не пойму, - вдруг обратился представитель к директору, - а какой голос у ведущего исполнителя? Баритон? Тенор? Не похоже ни на что.
- Это очень редкий голос, - ответил директор. - Такого нет ни в одном театре мира. Драматично-истерический контрабаритон. Новое направление в оперном пении. Мы даем дорогу молодым талантам, знаете ли.
- А, вот как, - одобрительно качнул головой представитель, и снова ушел в себя.
На сцене появилась Тамара. Вопреки опасениям директора, она вела себя вполне пристойно. Правда, временами Тамара слегка встряхивала грудью, отчего пожилые любители оперы, когда-то мужского пола, начали ронять на пол вставные челюсти, потому что рот наполнялся слюной. Но в целом, всё было в рамках приличий… До финальной сцены.
Демон наконец-то уговорил Тамару на поцелуй.
- Да поцелую, жалко мне что-ли? - ответила Тамара и внезапно сорвала с себя платье, оставшись в одном бикини. Затем она повисла у демона на шее, а то, не ожидавший такого кульбита, сел вместе с Тамарой на шпагат. Директор схватился за сердце. Зал ахнул, а затем взорвался аплодисментами. Никто и не услышал, как ещё одна квадрига сорвалась с крыши и разлетелась вдребезги.
- Шутка! - объявила Тамара. - Правда, Кокошка, смешно у нас получилось?
- Угу, - промычал демон, пытаясь собрать свои ноги после незапланированного шпагата.

Представитель министерства громко захлопал и крикнул : “Браво!” Директор вытер пот со лба. Проснувшиеся иностранцы тоже громко хлопали и вопили: - Лёпера рюс э трэ манификь! Формидабль! Дас ист фантастиш! Лёпера рюс этюн опера дё фютюр! Сэ трэ-трэ прогресиф! Гут! Гут!
Зал проводил артистов громкими овациями. После спектакля, радостный директор сгоряча пригласил всех в ресторан.
Ресторан, который назывался “НеБольшой, но свой”, располагался неподалеку от театра, и театральные сотрудники были его частыми посетителями. Сейчас там был накрыт большой стол, и коньяк и шампанское лились рекой. Иностранные гости налегали на осетрину, а перед Коко с Пионой стояло огромное блюдо с жареной картошкой. Уже сильно выпивший директор, которого представитель министерства пообещал представить к государственной награде, в который раз повторял:
- А я, ведь, уже думал, всё, конец мне. Уволят, нафиг! На кого тогда театр останется?
- Подумаешь, нашли проблему, - вдруг сказал Коко, тоже изрядно выпивший. - невелика потеря. Есть, кем вас заменить.
За столом вдруг наступила тишина. У худрука с громким стуком выпала из рук рюмка с коньяком.
- Коко, молчи! - пыталась остановить его Мариванна.
Но Коко уже понесло:
- А что вы, Петпетрович, думаете, что вы тут незаменимый? Да я легко могу вас заменить! Хоть сейчас. А что? В балете я гений! В опере тоже! Все это видели и слышали! Да я в опере лучше вас всех разбираюсь. В балете мне во всем мире равных нет! Никто, кроме меня, не достоин руководить этим театром.
- А-ах, ты, вот как! - побагровел директор. - На моё место метишь?! Посмотрите на него, директор нашелся. Научился ноги задирать и сразу в директора лезет! Если каждая ногозадиралка будет директором становиться, то на вас никаких театров не хватит.
Директор со всей силы вдарил кулаком по столу так, что посуда полетела в разные стороны. Затем он обернулся к худруку:
- В понедельник зайдешь ко мне. - И направился к выходу.

В понедельник, изрядно вспотевший худрук, вышел из кабинета директора. В коридоре он столкнулся с худруком оперным.
- Слушай, Ванваныч, - обратился к нему оперный. - Тут такое дело. Я вот подумал, что надо нам ставить современные, прогрессивные оперы. И вот решил поставить Снегурку. Но только, чтобы она была в труселях на сцене. Одолжишь мне для этого дела свою Пионку?
- Пионку? - безучастно переспросил худрук. - Так нет её. В субботу, в ресторане иностранцы наперебой пытались подписать с ней контракт. Сулили ей там деньги приличные.
- И что, она нас нас бросила? Вот так вот, учишь их, учишь...А они за деньгами на проклятый Запад бегут!
- Да нет, не на Запад. Подошел Ашоташотыч, ну,хозяин ресторана, и сходу ей такие бабки предложил, что иностранцы резко сдулись. Там такие деньги, что... Нюшка Айвазова за год в Вене столько не напоет. Так что, теперь Пиона у Ашоташотыча в ресторане отжигает.
- Эх, жаль, - вздохнул оперный худрук. - У нашего театра бюджет не то, что у Ашоташотыча, это точно.
- Слушай, Сидсидорыч, - вдруг оживился худрук. - Может ты Коко возьмешь? Он тебе, что хочешь споет, Хоть веденецкого гостя, хоть Кармен. А то мне директор сейчас сказал, что если ещё одна такая выходка, то отправит он нас с Машей на пенсию. Мол, воспитательная работа у нас ни к черту, и балеты у нас дурацкие. А я не хочу на пенсию. Я ещё полон творческих планов.
- Я тоже не хочу, - ответил Сидсидорыч. - Нет, Ваня, Коко - это твой крест. Помнишь, мы все тебе говорили: пить надо меньше? Не послушал ты нас, а зря. Вот и возись теперь с ним. А я лучше Пионку у Ашоташотыча напрокат брать буду. Она, по крайней мере, в директора не метит.

Глава шестая "Одна прачка сказала..."

Прошло некоторое время после оглушительного успеха “Демона”. Директор театра малость успокоился и больше не смотрел зверем в сторону Коко. А может быть, его хорошему настроению несколько поспособствовал орден, полученный из рук главы государства, и украшающий, теперь, лацкан директорского пиджака. Директор ходил по театру, гордо выпятив грудь, а однажды, будучи в особенно хорошем расположении духа, даже пошутил, что передаст свой пост Коко, когда на груди у него закончится место под медали и ордена. В общем всё было тихо и спокойно, и худрук снова начал строить творческие и материальные планы на ближайшие тридцать лет, как вдруг…
В этот день должна была состояться репетиция с оркестром. Мариванна повела своих сильфид на сцену. Коко, как всегда, где-то задерживался, и худрук решил начать репетицию без него. И тут, ещё не дойдя до сцены, он услышал в зале страшный шум, доносящийся из оркестровой ямы. Трубы яростно ревели, кто-то молотил кулаком по клавишам пианино, скрипки визжали, словно драные кошки, а барабан гудел так, как будто обещал большую войну. Худрук осторожно выглянул из-за кулисы и увидел в оркестровой яме рассерженного директора и возмущенных музыкантов, которых тщетно пытался утихомирить дирижер Палпалыч. Внезапно какофония стихла и в наступившей тишине заголосил пианист:
- Петпетрович, ну что это такое? Почему дирижер за каждый спектакль получает по два миллиона, а я всего две тысячи?! - пианист потряс двумя зелеными бумажками. - Где справедливость? Он только палкой машет, а я два часа на клавиши давлю.
- Да, да! - поддержали его оркестранты. - Мы все по две тыщщи получаем, а дирижер - миллионер у нас.
- А чего ты хочешь? - попытался урезонить пианиста директор. - Ты ведь у нас на полставки работаешь, потому что у тебя одна рука парализована. Был бы ты здоровый, получал бы четыре.

- Четыре?! - снова взвизгнул пианист. - Значит, мои две руки стоят четыре тысячи, а руки дирижера два миллиона? А между прочим, он тоже только одной рукой машет. Потому что в другой у него вечно стакан с коньяком.
- Точно, - поддержали пианиста другие музыканты. - Палпалыч к концу спектакля совсем никакой. На поклоны его под руки нести приходится. Да мы на него вообще не смотрим. Он, всё равно, руками просто так размахивает. Он и палку давно пропил.
- И за это ему два миллиона! - ДВА! - взвизгнул пианист. - Нет, я ухожу. Окончательно и бесповоротно. Играйте сами! - он снова со всей силы вдарил по клавишам кулаком.
- Мы все уйдем! - поддержали его оркестранты. - Ищите себе другой оркестр за такие гроши.
Музыканты снова исполнили какофоническую сюиту, а дирижер замахал руками, пытаясь их успокоить.
- Видишь, как миллионер старается, - злорадно сказала пятая скрипка. - Перед директором выеживается. Пусть, пусть помашет за такие-то бабки.
- А из нас жилы рвет, - поддержала валторна.
- Кровопийцы! - взревел тромбон.
- Ну и валите отсюда! - рассердился директор. - Новых наберем. На улице целая очередь из дуделок и бренчалок стоит. И все мечтают у нас работать.

- А вы, вообще, с чего вы взяли, что я два миллиона получаю?! - заорал дирижер.
- Вот именно, - подхватил директор. - Кто вам такую чушь сказал?
Тут худрук почувствовал, что его творческим планам на ближайшие тридцать лет вряд ли суждено сбыться. Он слишком хорошо знал, кто мог сказать такую чушь. И он не ошибся.
- Коко сказал, - ответил пианист. - А он всегда всё про всех знает. Потому что ему прачка всё докладывает.
- Коко? Коко! Ах, Коко! - закудахтал директор, как курица, снесшая яйцо. - Опять Коко, снова Коко, везде Коко! - как заведенный повторял директор. Дирижеру пришлось поводить у него перед глазами палочкой. Директор пришел в себя и вдруг увидел Коко, который как раз пришел на репетицию.
- О, я слышу, что тут обо мне говорят, - мило улыбнулся Коко. - Вот так всегда, меня нет, а говорят, всё равно, обо мне. Что значит - гений! Вам такими никогда не стать, - снисходительно посмотрел он на сильфид. - И вам тоже, - обернулся он к оркестру.
- Ты зачем врал, демон, что дирижер получает два миллиона? - истошно завопил директор. - Что ты тут сеешь вражду и ненависть в нашем дружном коллективе? Из-за тебя весь оркестр на ушах стоит, и репетиция срывается. И какого черта ты к прачке ходишь? Тебе-то она зачем?!
- Да, да! - тоже крикнул дирижер и вывернул пустые карманы. - Где у меня эти миллионы? Нет ничего. Я декларацию заполнял. Я чист перед законом и вверенным мне оркестром. А ты, всё-таки ответь, зачем к прачке ходишь?
- Я не говорил про два миллиона, - ответил Коко. - Меня, как всегда, неправильно поняли, оклеветали и хотят уничтожить.

- Хочешь сказать, что пианист врёт?
- Ещё как!
- Я вру?! - задохнулся от возмущения пианист и ударил по клавишам парализованной рукой. - Я вру?!!! Ты же сам вчера сказал, что прачка тебе сказала, что дирижер получает два миллиона. Мол, он сам ей сказал, когда они…
- Прачка врёт, - быстро сказал дирижер. - Не мог я такого сказать. Я с ней вообще никогда не разговаривал. У нас всё молча было.
- Да подожди ты, Палпалыч, со своими откровениями, - прервал его директор и снова накинулся на Коко: - А ты так и не ответил, подлец, зачем ты к прачке ходишь?
- И про два миллиона он сказал! Я точно помню! Сказал, что дирижер получает два миллиона, - надрывался пианист, - потому что прачка сказала...
- Я сказал, что дирижер получает один миллион. Один! Потому что второй…
- Коко, молчи! - истошно взвыл худрук, мысленно прощаясь с творческими планами даже на сегодняшний вечер.
... он отдает директору, - торжественно закончил Коко.

Из кабинета директора худрук с Мариванной вышли уже свободными людьми. В этот раз директор даже не орал. Просто вежливо попросил обоих написать заявления об уходе на пенсию. Мариванна хотела было поспорить, но худрук взял её за руку:
- Да ладно тебе, Машуль. Всё равно это когда-нибудь должно было случиться. Конечно, хотел я ещё лет сорок здесь поработать, но не судьба, видно. Пошли, подруга моя боевая.
Они направились к выходу.
- Ваня! - позвал директор.
Что? - обернулся худрук.
- Ваня, ты скажи… Ну кто тебе его подсунул? Может, он не такой уж и важный? Я поговорю кое с кем, договорюсь. У меня тоже везде свои люди… Тогда мы этого Коко выкинем, нафиг, отсюда, а вы, наоборот, останетесь. и всё будет, как раньше. Ну? Скажи!
Худрук только презрительно пожал плечами, и вместе с Мариванной вышел в коридор.
Молча они собирали вещи. Вдруг Мариванна расплакалась.
- Да ты чего, Машуль? - попытался утешить её худрук. - Всё хорошо будет.
- Я о Коко беспокоюсь, - всхлипывала Мариванна. - Как он теперь без нас тут останется? Кто его на путь истинный наставит? А вместо тебя кто придет? Может, зверь какой лютый, как ты в молодости был. И будет обижать Кокошеньку нашего, ролей ему не давать. А кто его гением звать будет? Кроме тебя-то, ведь, никто его так не называл.
Худрук развел руками:
- Что поделать, Машуль? Коко теперь придется всё делать самому. Сам будет себя на путь истинный наставлять, сам будет за себя стоять, сам будет себя гением называть. А если совсем его прижимать тут начнут, тогда… старушки ему помогут.
- Старушки? - удивилась Мариванна.
- Они самые. Вон их сколько, - показал худрук на кассу, из дверей которой торчал хвост очереди, состоящей из балетных старушек. - Если что случится, позовет их Коко, и станут они за него грудью, и защитят от всех невзгод. Старушки обожают Коко. Коко и старушки - это сила!
- Старушки и Коко, - поправила Мариванна. - На нас, на старушках, весь этот театр держится. Коко приходят и уходят, а старушки были, есть и будут тут всегда.

Тут худрук задумчиво посмотрел вверх.
- Знаешь, Машуль, а есть у меня тут одно дельце недоделанное. Хочу войти в историю этого театра, не только, как великий балетмейстер, но и...
Он оттянул на себя тяжелую входную театральную дверь, затем резко её отпустил. Дверь захлопнулась со страшной силой, и в то же время, одна из квадриг треснула и полетела вниз.
- Вот так-то, - довольно потер руки худрук. - Я им приближу день ремонта. Ну всё, больше нам здесь делать нечего. Пошли, Машуль.
- Как этого нечего?! - воскликнула Мариванна. - Я тоже хочу войти в историю.
Она изо всех сил потянула на себя дверь и также резко её отпустила. Четвертая квадрига слетела вниз, расколовшись вдребезги, а кусок лошадиного копыта попал худруку по лбу.
- Ванваныч! - ахнула Мариванна, бросаясь к худруку. Худрук постоял, держась за лоб и вдруг расхохотался:
- Машуль, а я ведь вспомнил, как оно всё было! Вот прямо сейчас вспомнил, когда копытом меня по башке вдарило! И с кем я пил тогда, и кто меня о чем просил. Всё вспомнил, до мельчайших подробностей.
- Да ты что?! Наконец-то! Расскажи быстрее, пока снова не забыл.
Худрук открыл было рот, но потом, подумав, ответил:
- Нет, Машуль. Не скажу. Даже тебе не скажу. Это останется моей тайной. А для истории я другую версию приготовлю, красивую. В конце концов, столько лет я ставил сказки на сцене. Пусть будет хоть одна и в жизни. Вот только одно я так и не понял, и будет это меня терзать ещё пятьдесят лет...
- Что не понял, Ваня?
Худрук мрачно посмотрел на Мариванну:
- А зачем Коко ходил к прачке?

Глава седьмая "Две звезды"

После ухода худрука по театру поползли слухи, что скоро назначат другого. О новом худруке было мало что известно. Знали только, что он приедет откуда-то с Запада.
В это смутное время у Коко появилась привычка прохаживаться возле кабинета директора. Причем ходил он не один, а с какой-нибудь из сильфид. Довольно часто директор, выходя из кабинета, наблюдал такие сценки: Коко, идя в обнимку с сильфидой и прижимаясь к ней щекой, задушевно говорил:
- Между прочим, на Запад уезжают самые бездарные и никчемные танцовщики. Там-то им легко прославиться, потому что западный балет - полный отстой, и даже наши неудачники становятся там звездами. Здесь бы они, в лучшем случае, канделябр таскали.
Или так:
- Я как-то раз был на Западе, - втолковывал Коко другой сильфиде, тоже прижимаясь к ней щекой. - Меня даже на сцену не выпустили после репетиции, потому что побоялись, что если западная публика меня увидит, то больше никого смотреть не захочет. А у них нет столько денег, чтобы подписать со мной все контракты во всех западных театрах. А я, между прочим, ещё и патриот моего театра.
Сильфиды на всякий случай кивали головой и поддакивали.
- Сколько женщин у этого Коко, - начали шептаться в театре. - Каждый день новая. Похоже, в очередь к нему стоят. Да, ошибались мы в нем. Вон он какой ловелас, оказывается.
А однажды был такой случай. Коко вел по коридору очередную сильфиду. Едва завидев директора, он прижался к ней щекой и начал громко говорить:
- Вот зовут тут всяких западных, а у нас свои кадры имеются. Взять, например, меня. Я легко мог бы руководить труппой. Ведь я - ученик великой Мариванны!

- Я тоже ученица великой Мариванны, - ляпнула сильфида. - Значит я тоже могу руководить труппой?
- Дура кривоногая! - с досадой бросил ей Коко и оттолкнув сильфиду так, что та врезалась прямо в директора, умчался прочь.
Шли дни, недели, а нового худрука всё не было. Все уже начали о нём забывать, решив, что это были обычные сплетни. Но вот наступило 31 декабря.
В этот день, как всегда, в театре шел “Щелкун”. Перед началом спектакля директор велел всей труппе не расходиться, после его окончания, а собраться у него в кабинете. И добавил, что всех ожидает сюрприз. При этом, он выразительно посмотрел на Коко.
Коко понял, что наступит его звездный час. Поэтому сегодня он танцевал так, как не танцевал ещё ни разу. Он вдохновенно резвился на сцене, от души лупил мышиного короля саблей и почти искренне женился на Мари. Спектакль удался на славу, и довольная публика устроила оглушительные овации.
Умывшись и переодевшись, труппа потянулась к директорскому кабинету. Коко бежал впереди всех, в предвкушении, что этот новый год ему только радость принесет. По дороге он строил далекоидущие творческие планы и решил, что первыми выгонит кривоногую дуру и парня с канделябром, которого Коко очень не любил, потому что боялся. Парень этот был ужасно тупой и страшно сильный. Канделябр у него был очень внушительный и самое неприятное было то, что этим канделябром он всё время норовил заехать Коко по голове. После третьего раза Коко начал подкладывать вату под парик, но сегодня парень хватил его канделябром так, что вся вата вывалилась на сцену. Правда, зрители ничего не заметили. Подумали, что это просто снег идёт.
Секретарша пригласила всех пройти в кабинет директора. Коко, по обычаю, схватил стул и уселся, не дожидаясь приглашения. Всё внутри него ликовало. Он даже придерживал руками края рта, чтобы тот не расплылся в довольной улыбке раньше времени.

- Итак, господа, я пригласил вас, чтобы сообщить приятное известие. С завтрашнего дня у вас будет новый художественный руководитель. Его зовут...
Коко заранее привстал со стула, готовый принимать поздравления и завистливые вздохи.
-... Лексейлексеич, - сказал директор.
- Меня не так зовут! - вскричал Коко, изумленно вытаращившись на директора.
- А ты тут при чем? - удивился директор. - Я вам нового руководителя представляю. Знакомьтесь, это Лексейлексеич. Только что приехал с Запада. С завтрашнего дня он будет вами руководить. Ну, вы тут знакомьтесь, а я побежал. С Новым Годом, господа! И смотрите, ведите себя хорошо, особенно ты, - строго посмотрел директор на Коко.
Директор ушёл, а труппа принялась рассматривать своего нового начальника. Он был ещё довольно молод, а торчащие уши свидетельствовали о том, что он укатил на Запад сразу после училища, не работав в настоящем театре ни дня. Это обстоятельство красноречиво говорило о его абсолютной бездарности и полнейшей профнепригодности. Коко это сразу понял и возненавидел нового худрука от всей души.
- Ну, товарищи, - бодро сказал Лексейлексеич, - давайте знакомиться. Я вам расскажу...
- А можно без “ну”? - грубо прервал его Коко.
Лексейлексеич внимательно посмотрел на Коко и вдруг спросил:
- А вы зачем брови выщипали?
В труппе раздались смешки. Коко яростно поглядел на худрука, впервые в жизни не зная, что ответить. А худрук продолжал:
- Знаете, товарищи, сейчас на Западе мода на естественность и простоту. Не надо вот всех этих выщипываний, макияжа, глаза себе рисовать на пол-лица, парики дурацкие надевать. Проще надо быть. Зритель должен видеть, что вы - такие же люди, как и они. Поэтому, с завтрашнего дня будете выходить на сцену в естественном виде.
- А ноги тоже можно не брить? - обрадовались сильфиды.
- Можно. А вы, если хотите участвовать в спектаклях, верните брови на место, - обратился он к Коко.

И тут подала ехидный голос кривоногая дура:
- Это ему наш бывший худрук велел так сделать, чтобы он был на принца похож. Коко, ведь, у нас единственный принц.
- Это хорошо, что единственный, - одобрительно сказал худрук, и Коко сразу проникся к нему симпатией. - Хорошо, что единственный, потому что принцы нам больше не нужны.
- Как не нужны?! - вытаращил глаза Коко, моментально возненавидев худрука вновь. - Вы с ума сошли? У нас все спектакли про принцев.
- Я, знаете ли, не люблю всех этих угнетателей трудящихся, - объяснил худрук. - Отныне, мы покончим с этими несчастными принцами и будем ставить балеты про трудовой народ. Про заводы, про колхозы, про шахты и офисы, - вдохновенно продолжал он. - Вот эти все ваши жете, антурнаны, фуэте - забудьте. Надеюсь, у вас никто не умеет крутить фуэте?
- Я умею, - обиделся Коко.
- Забудьте, - повторил Лексейлексеич. - Больше вам это не понадобится. Мы будем танцевать по-новому, по-современному. Вот так! - он схватил кривоногую дуру и ловко сделал с ней несколько па в стиле танго. Парни зааплодировали, а сильфиды завистливо надулись. Они поняли, что кривоногая дура только что стала примой.
- Так, на чем я остановился? - спросил худрук, отпустив новоявленную приму. - А, да! Мы будем ставить балеты про заводы и колхозы. И для этого дела я поделю вас на рабочих и крестьян. Одни пойдут репетировать завод, а другие колхоз.
Вся труппа радостно оживилась. Дети прачки, чувствуя, что пришел их звездный час, записались в рабочие. Остальные сказались крестьянами. Такого классово-правильного состава труппы в этом театре не было даже на заре советской власти.

- Ну, а вы у нас кто будете? - поинтересовался худрук у Коко, который, скрестив руки на груди, презрительно смотрел на это действо. - Крестьянин или рабочий?
- Я из аристократического района! - гордо сказал Коко. - И бабушка у меня француженка!
- Лицо у вас небритое, - заметил худрук, не выказав никакого почтения к столь блестящей родословной. - Запишу-ка я вас в крестьяне.
Коко потерял дар речи, чего с ним не случалось ещё ни разу.
- Я...Меня.. в крестьяне?! - задыхался он от гнева. - Да я… Да у нас… Мы с царского фарфора ели…
- Его даже наш бывший худрук в крестьяне не ставил, - подтвердила кривоногая дура/прима. - Так и говорил, что Коко - это только принц.
- Да! - крикнул Коко, на миг проникаясь безграничной любовью к кривоногой дуре. - Я - принц! У меня самые длинные ноги! У меня и щиколотки тонкие! И голова маленькая, не то что у всех.
- Вот я и вижу, Ваше Высочество, что у вас корона на уши съехала, - насмешливо сказал худрук. - Хорошо, хоть нос её придержал - слишком высоко он у вас задран.
Этого Коко уже стерпеть не мог:
- На свой нос посмотри! - яростно крикнул он и выскочил в коридор, хлопнув дверью с такой силой, что стены театра затряслись, а за окном послышался странный шум, как будто что-то разбилось.
- Надо же, какой он у вас...непосредственный, - хмыкнул Лексейлексеич. - Он ушёл навсегда? Могу я надеяться, что не увижу его до следующего 31 декабря? Или, хотя бы, в ближайшие два часа?
- Да он за дверью стоит, рыдает, - объяснила кривоногая дура, уже прочно почувствовавшая себя любимой женой/правой рукой худрука. - Он всегда так делает. Сейчас проревётся и придет, как ни в чем не бывало.

- Жаль, - огорчился худрук. - Что ж, раз судьба подарила мне пару спокойных минут, я объясню вам, что надо делать. Как я уже сказал, с классикой в нашем театре покончено. Что вам даёт эта классика? Куда вы с ней пойдете, после окончания карьеры? Вас даже на пилоне плясать не возьмут. А после моих балетов, вы станете мастерами на все руки. - Худрук вскочил с кресла и встал посреди кабинета. - Я научу вас доить корову, собирать урожай, заворачивать болты и гайки. Вы мне потом ещё скажете: “Спасибо, Лексейлексеич, что дал нам путевку в жизнь и вывел нас в люди!” - вдохновенно продолжал свою пламенную речь худрук. - Вы везде станете востребованными специалистами. На завод - пожалуйста! В колхоз - да легко!
- У нас нет колхозов, - язвительно прервал его Коко, незаметно пробравшийся в кабинет прямо в директорское кресло. - Вы там, на Западе совсем оторваны от нашей жизни. И ещё собираетесь нами руководить?
- Опять, вы, - поморщился Лексейлексеич. - Ну что, пойдете в крестьяне?
- Я - принц! - снова взвился Коко. - Принц никогда не будет играть крестьян!
- Ваша французская бабушка ничего не рассказывала вам о мерлезонском балете? - поинтересовался худрук. - Вижу, что нет. Иначе бы вы поняли, что я вам комплимент сделал. Ну да ладно. Обойдемся без вас.
- Как это обойдетесь? - округлил глаза Коко. - Без меня ни один спектакль не обходится. Ведь, я - гений, а все остальные - серая масса.

Но худрук уже отвернулся от него и внимательно оглядел всех остальных, причисленных к серой массе. И тут он заметил ужасно тупого парня с канделябром:
- Молодой человек, подойдите сюда, - позвал он парня. - Да, да, вы! Что это у вас в руках?
- Чо?
- Зачем вы это с собой везде таскаете?
- А чо?
- У нас спектакль с канделябрами, - пояснила кривоногая дура. - А он канделябр с собой всегда носит. В криминальном районе живет, там без канделябра до дома не дойти.
- Дурацкий спектакль, - поморщился Лексейлексеич. - Канделябры - это позапрошлый век, нам нужен реквизит посовременнее. А знаете что, - предложил худрук, - я дам вам вместо канделябра молот.
- Чо?!
- МОЛОТ! Вы будете молотобойцем! Ну, роль такая. Молотом будете махать направо и налево. Тем более, молот тяжелее вашего канделябра. Я люблю, чтобы реквизит был натуральный. Вы станете звездой сцены и грозой вашего района.
- Дровосек он, а не молотобоец, - презрительно сказал Коко и обиженно надулся. - Здесь только одна звезда сцены.
- Да, хочу молот! - расплылся в довольной ухмылке молотобоец и посмотрел на Коко так, что тот решил, что ни за что не станет танцевать в одном балете с этим дровосеком. От натурального молота никакая вата уже не спасет.
- Вот и славненько, - потер руки худрук и поискал глазами, куда бы присесть. Ужасно тупой молотобоец с канделябром метнулся к директорскому креслу, вытряхнул из него Коко и подвинул худруку:
- Садитесь, Лексейлексеич. - Интеллект молотобойца рос прямо на глазах.
- Благодарю, - вежливо улыбнулся худрук, и остальные парни завистливо зашептались. Они поняли, что не такой уж тупой молотобоец только что стал премьером. А Коко молча поднялся с пола, при всей своей непосредственности соображая, что ругаться с дровосеком из криминального района - это не совсем то же самое, как с худруком с Запада.

- Лексейлексеич, - подал голос кто-то из труппы, - а как будет называться новый балет?
- Э-э-э… “Светлое Будущее”.
- Что это такое - светлое будущее? - саркастически спросил Коко.
- Светлое будущее, - это то, что уже вскорости ожидает каждого, кто будет принимать самое деятельное участие во всех спектаклях, - назидательно объяснил худрук. - Для остальных наступят тяжелые времена. Ведь в балете главное - что? - он поднял кверху указательный палец.
- Гениальные способности! - радостно выпалил Коко.
- Не-ет, - Лексейлексеич погрозил ему пальцем. - Ответ неправильный. Главное в балете, это слушаться своего худрука, то есть меня, и делать всё в точности так, как я говорю. Велю я вам бегать по сцене в одних подштанниках, значит будете в подштанниках. Велю вам танцевать в галошах на босу ногу, значит будете в галошах. Решу сцену навозом закидать для натуральности, значит будете танцевать по колено в навозе! - совсем разошелся худрук. - А прикажу вам в навозе на лабутенах прыгать, значит будете…
- А можно я буду на лабутенах? - умоляюще спросил Коко, уже почти готовый влюбиться в худрука и всё ему простить.
- Вы же не крестьянин, зачем вам лабутены? - отмахнулся от него худрук, чем снова возродил в душе Коко жгучую обиду и ненависть. - На этом всё, товарищи, вопросы ещё есть?

- Ничего у вас не выйдет, - мстительно сказал Коко худруку. - Прогорит ваш спектакль, потому что балеты так не называют. Вот если бы вы назвали балет “Лебединое Озеро”, со мной в главной партии, разумеется, то к вам бы очередь ломилась. А так никто к вам не придет. Вы абсолютно ничего не соображаете в названиях балетов и не понимаете, кто здесь самый гениальный танцовщик.
- Послушайте, - едва сдерживаясь, ответил худрук, беря портфель и направляясь к дверям. - Что вы всё время меня поучаете? Что у вас за тон такой, менторский? Что вы себе тут позволяете, в конце концов?!
- А это у него наследственное, - ехидно сказала кривоногая дура. - У него мама - учительница, и поэтому он всегда всех учит.
- Да, - гордо подтвердил Коко. - Всех учить - это у меня в генах. У меня гениальные гены!
Худрук подошел к нему вплотную и, глядя прямо в глаза, медленно процедил:
- А у меня мама - врач. Психиатр. Так что, у меня в генах - лечить гениев от их маниакальной гениальности.
Он обернулся к труппе:
- Всё, товарищи рабочие и колхозники, расходимся. С новым годом вас, с новым счастьем! С завтрашнего дня в этом театре, таки, наступит светлое будущее!

Здорово! Замечательно !
Наконец-то вышли новые главы!
Мы так ждали !
Прямо наслаждалась чтением )))

Глава восьмая "И платье шилось белое..."

В начале следующего года труппа приступила к репетиции колхозного балета, и вот тут Коко очень сильно пожалел, что в первый же день разругался с худруком.
Само собой разумеется, что глупый и бездарный недохудрук Лексейлексеич и балеты ставил соответствующие, но был в этом балете один волшебный момент, ради которого можно было простить ему всё. А именно: во втором акте один из героев переодевался в белое платье и в таком чудесном виде ходил до конца спектакля. Мало того, к платью полагался еще и белый венок на голову. Когда Коко узнал об этом, у него даже дыхание перехватило. Белое платье стало наваждением. Оно снилось ему по ночам. Белое, воздушное платье, иногда длинное, иногда короткое, но всегда такое кокетливое, такое манящее и… недосягаемое.
Как и положено человеку весьма недалекому, Лексейлексеич абсолютно ничего не соображал в выборе исполнителей, и поэтому белое платье досталось самому неподходящему для этой роли танцовщику. Парень был невысок, худощав, черты лица имел тонкие и нежные, а значит перепутать его с девушкой, по мнению Коко, мог только совсем слепой и выживший из ума старик, в темную, безлунную ночь. К тому же, недоделанный сильфид, как окрестил его Коко, не мог долго стоять на пуантах, спотыкался, падал и вообще, больше походил на пьяного клоуна, чем на сильфиду. Коко приходил на репетиции, садился неподалеку от худрука и громко разбирал ошибки сильфида. Сначала худрук пытался не обращать на него внимания, но в конце концов ему это надоело, и он поставил у дверей парня с молотом, который преграждал Коко вход в репетиционный зал.

Тогда Коко решил пойти другим путем. Когда не было репетиций, он пробирался в костюмерную, натягивал на себя белое платье, которое было ему маловато, надевал венок и пуанты, и в таком виде прохаживался возле кабинета худрука. Ведь даже при всём своем врожденном дебилизме, Лексейлексеич должен был понять, на ком лучше сидит платье, и кто тут настоящая сильфида. Но худрук каждый раз, мельком взглянув на Коко, молча проходил мимо, а подойти к нему поближе, Коко не решался, так как рядом с худруком постоянно маячил новоявленный премьер. За спиной у премьера висел молот, а в руках он всегда носил кресло, готовый подставить его начальнику в любом месте, в любой момент.
- Не иначе, Коко замуж собрался, - как-то раз заметил один из оперных солистов, исполняющий роль Онегина. - Целыми днями в таком виде возле кабинета их худрука бродит. Ох и ошибались мы в нём.
- Да их там много, таких невест, - саркастично усмехнулся его спутник, загримированный под Ленского. - Вчера в буфете еще одного в платье видел. Это их новый худрук всякое непотребство выдумывает. При Ванваныче такого не было. На днях всю сцену навозом закидали, так после этого я верхнее “до” взять не смог. Только рот открыл, так сразу почувствовал, как будто дерьма наелся.
- Ну не преувеличивайте, Захарзахарыч, - мягко сказал Онегин. - Верхнее “до” вы и без навоза никогда не брали.
- Уж кто бы говорил, Андрейандреич, - ехидно улыбнулся Ленский. - Про вас критики пишут, что вы блеете, как баран.
- Я - баран?
- Да, вы - баран!
- Я - баран? - снова повторил Онегин, ласково запуская руки Ленскому в парик. Тот сделал ответный жест. Под париками у обоих оказались лысины, обрамленные седыми волосами. - “В связи с болезнью солистов спектакль отменяется. Билеты можно сдать в кассу”, - появилось объявление в театре.

В день премьеры в зале был аншлаг. Публика, утомленная классикой и принцами, валом валила на современный колхозный балет. Даже унылые оперные старушки, презирающие балет, с боем вырвали немалую часть билетов у лихих балетных бабок. После спектакля зал взорвался овациями, и Коко, одиноко сидевший за кулисами, вдруг понял, как это горько, когда аплодируют кому-то другому, а не ему. Впервые так случилось, что он был здесь никому не нужен. Вот и предательница прачка сидела сейчас в зале и от души хлопала колхозникам своими натруженными руками. Недоделанный сильфид красовался на сцене в ослепительно белом платье, кланялся зрителям, скалил зубы и купался в лучах внезапной славы вместе с худруком. Под крики “Браво!”, предназначенные не ему, Коко поклялся отомстить им всем.
После спектакля был устроен грандиозный банкет, где директор поздравил худрука с удачным началом и пожелал быстрее поставить следующий балет. Никто и не вспомнил про несчастного Коко и не заметил его отсутствия на банкете.
Окрыленный успехом, Лексейлексеич приступил к созданию следующего балета, которому он дал романтичное название “Молот”. И вот тут начались сложности.
Либретто заключалось в следующем: директор завода, по совместительству жулик, прохиндей и враг народа, закупил у проклятых капиталистов некую машину, которая производила бракованную продукцию и это обстоятельство помешало выполнить пятилетку за два дня. Директора разоблачает положительный рабочий - передовик производства. Он берет молот и последовательно разбивает буржуйскую машину, затем разносит кабинет директора, а в конце бьет молотом по башке самого директора.
Директор наотрез отказался утверждать такой сценарий. Он вызвал худрука к себе в кабинет и сходу начал орать:
- Вы что это удумали?! Над директорами издеваться?! Нет, такой балет мне не нужен. Переделывайте сюжет.

Ой извиняюсь, только что сказали, сто пока просили не комментировать!

- Петпетрович, - пытался втолковать ему худрук. - Это всего лишь балет. Ну сцены из соцреализма.
- За что мне это наказание? - задумчиво глядя на худрука, произнес директор. - Не успел от одного избавиться с его дурацкими балетами, так теперь второй мне какую-то ересь приносит.
- Но так было задумано...
- Нельзя бить директора молотом по голове! - рявкнул Петпетрович, треснув кулаком по столу. - Это какой пример для всех? Переделывайте сюжет или никакого балета не будет. Всё, разговор окончен.
На следующий день худрук принес новое либретто. По сюжету, рабочий-тунеядец обиделся на руководство, за то, что ему мешали курить на работе и бездельничать, поэтому взял молот и раскурочил чудо-машину, которую собрали рабочие завода под руководством мудрого директора. За это негодяя расстреливают.
- Вот это хороший балет, - одобрил директор. - Правильный. Так с ними, подлецами, и надо. Только перед расстрелом не забудьте ему ещё выговор влепить с занесением.
- Жалко мне его, - снова начал спорить худрук. - Парень он хороший. И кресло везде за мной таскает.
- А вы не забыли, Лексейлексеич, кто вас в то кресло посадил? - пристально взглянул на него директор. - Ну так как?
- Обязательно влепим, - вздохнул худрук. - С занесением.
- А вы на эту роль Коко возьмите, - вдруг предложил директор. - Его-то не жалко. Мы ему по либретто два выговора влепим и расстреляем. - Петпетрович злорадно потер руки. - А откажется от роли, мы ему в натуре выговор объявим.
- Да ну его, - пренебрежительно махнул рукой Лексейлексеич. - Не его это амплуа. Он молот не удержит.
- Ну как знаете, - директор сразу потерял интерес к балету .

С горем пополам утвердив либретто, худрук велел рабочим вживаться в образ. Для этого он разрешил им почаще курить и ругаться матом. Труппа с удовольствием начала выполнять указание, и в театре никому не стало житья. Теперь оперные, проходя по лестницам, повсюду встречали “рабочих”, которые, выпуская им в лицо кольца дыма, еще и отпускали вслед несколько крепких выражений. Оперные жаловались худруку, но всё было бесполезно до тех пор, пока кто-то, разумеется в репетиционных целях, не обматерил самого директора. После этого директор вызвал худрука к себе в кабинет и целый час репетировал с ним заводской лексикон так, что стены театра ходили ходуном, оттопыренные уши Лексейлексеича стали пунцовыми, а куряки-сквернословы превратились, по либретто, в образцовых тружеников, вместо перекура, делающих по утрам производственную гимнастику.
Решив, что труппа достаточно вжилась в образ, Лексейлексеич приступил к репетициям. Всё шло прекрасно до того момента, когда начали репетировать сцену в трактире. И тут… Дело было в том, что Лексейлексеич предпочитал натуральный реквизит. Сначала гостей за столиками репетировали “рабочие”. Затем на репетиции стали захаживать “колхозники”, которым из натурального реквизита, в свое время, достался только навоз. Вслед за “колхозниками” подтянулись оперные, которые, хотя и не любили балет, но реквизит весьма уважали. Такой крепкой спайки между оперой и балетом в этом театре не было со дня его основания. Однажды сам оперный худрук Сидсидорыч, устав искать свою труппу по всему театру, забрел на репетицию и тоже принял в ней самое деятельное участие. Репетируя пятый стакан, он решил, что балет может быть приятным, если вливать его в себя порциями. Главное, чтобы им руководил толковый человек. Сидсидорыч с сожалением подумал о бездарном Ванваныче, который шестьдесят лет сидел в этом театре, а ни одного балета, который бы так грел душу и тело, создать не смог.

Лексейлексеич ничего этого не замечал. Одновременно у него было заряжено ещё несколько балетов в европейских театрах, поэтому на репетициях он смотрел сквозь сцену, мысленно пребывая где-то в Копенгагене или Лиссабоне. Но однажды, когда натуральный реквизит передавался со сцены в оркестр, дирижер Палпалыч, забывшись, протянул стакан худруку. Лексейлексеич машинально выпил, вернулся в уездный театр и только тут увидел, что вся сцена плотно заставлена столиками, за которыми сидят и чокаются очень корпулентные люди весьма солидного возраста.
Хитрый худрук не стал сразу прогонять оперных, а на следующий день заменил реквизит простой водой. На его беду, в тот день Сидсидорыч, известный в театре своей скаредностью, решил отметить свою годовщину прямо на репетиции, а на закуску принес селедку. Гости сказали первый тост и выпили.
- Это что за халтура?! - вытаращив глаза, завопил Сидсидорыч и швырнул ненужной селедкой прямо в худрука. - Ставят тут черт-те что! При Ванваныче такого не было!
Гости возмущенно зашумели и повскакали с мест, опрокинув столы с поддельным реквизитом. Обложив Лексейлексеича нехорошими словами, они гордо удалились. Сидсидорыч встал посреди сцены и презрительно глядя на худрука, припечатал:
А балет ваш - .дерь.мо!
После чего тоже удалился с оскорбленным видом и гордо поднятой головой.

Пока в театре шло моральное разложение по всем фронтам, Коко, неожиданно для всех, стал звездой местного телевидения.
Однажды вечером директор ел традиционный вечерний бутерброд с осетриной и лениво щёлкал пультом от телевизора. Вдруг он услышал знакомый голос. Взглянув на экран, директор выпучил глаза и уронил осетрину себе на штаны.
- Скажите, Коко, - допрашивал ведущий, - как живут в вашем театре худруки?
- Наши худруки живут очень хорошо, - возмущенно затрещал Коко на экране. - Они получают много денег, а с артистами совсем не делятся. Вернее, делятся, но только со своими любимчиками. Дают им звания и роли. Вот взять, хоть, нашего худрука. Он же абсолютно ничего не понимает в балете. Он совсем не соображает, кого надо ставить на соответствующую роль. Например, одну кривоногую дуру он сразу сделал примой, хотя она годилась только в прачки. А один дровосек сразу стал премьером, хотя он даже читать не умеет, зато подлизывается к худруку. А ещё одному недоделанному уроду тоже дали главную роль, белое платье и венок, такой, на голову. А у него талии совсем нет, и на пуантах даже две секунды простоять не может, потому что у него стопы крестьянские, и щиколотки толстые и уродливые. А щиколотки должны быть изящные, - Коко вытянул ногу, демонстрируя свою щиколотку. - Но тех, у кого щиколотки тонкие, как у меня, в нашем театре гнобят. Потому что я не такой, как все. Я - звезда номер один во всем мире, а они кто? Бездарные, кривоногие уроды. Серая масса. А наш недохудрук таких любит, потому что ему ума не хватает, чтобы разглядеть настоящего гения. И вот такие идиоты нами руководят.

- К сожалению, наше время истекло, - сообщил ведущий, прервав этот поток красноречия.
- Как, уже? - обиженно надулся Коко - А я, как раз, хотел рассказать как живет в нашем театре директор, который подбирает себе тупых недохудруков.
- Об этом мы обязательно поговорим в одной наших из следующих передач, - успокоил его ведущий. - С вами, друзья, была передача “Не все дома”! Ждем вас у экранов через неделю в это же время. Оставайтесь с нами.

На следующий день директор с самого утра вызвал худрука к себе в кабинет.
- Лексейлексеич, - начал директор, - вы смотрели вчера передачу по телевизору?
- Какую именно?
- Ну эту… “Не все дома”.
- Знаете, Петпетрович, - усмехнулся худрук, - это не мой уровень, чтобы смотреть подобные передачи. А вы что-то там для себя полезное открыли?
- А зря не смотрите. Между прочим, один из ваших подопечных там вчера о вас много интересного рассказывал.
- Надо же, - нисколько не удивился худрук. - И кто бы это мог быть?
- Кто же ещё, как не ваш Коко?! - заорал директор. - Включил телевизор, а он тут и нарисовался. И говорит, и говорит, и говорит, и говорит, и говорит, и говорит...
- Почему это он мой? - возмутился худрук. - Это переходящее знамя мне по наследству досталось от вашего прошлого худрука. Вы этого Коко на работу принимали. Так что, он ваш, а не мой.
- Ну ладно, Лексейлексеич, - примирительно сказал директор. - Что делать-то будем?
- А нужно что-то делать? Лично я даже рад, что он в телевизоре, а не мешается здесь. Наконец-то он нашел свое настоящее амплуа. Пусть болтает, что угодно, лишь бы подальше отсюда.
- Нет, не пусть, - снова начал заводиться директор. - В следующем выпуске он пообещал про директора рассказать. Про меня, то есть.
- Надо же, как интересно, - протянул худрук. - А от меня вы что хотите?
- Хочу, чтобы вы дали ему роль в спектакле. Чтобы заняли его чем-нибудь, и не болтался он без дела по телевизорам. Дайте ему роль, пусть репетирует!
- Но у меня нет для него ролей. Поймите, у меня мировое имя в современной хореографии, и я не могу давать роли тем, кто ничего в ней не соображает. Меня же засмеют во всем мире. Зачем мне бездарные, неартистичные уроды, которые могут танцевать только классику, да и то, как… А что вы на меня так смотрите, Петпетрович?

- Да нет, ничего, так просто. Дежа вю, вдруг, накатило... Лексейлексеич, я вот тут подумал… Когда мы с вами контракт ваш подписывали, я еще не знал, что у вас мировое имя. Вот я предлагаю, увеличить немножечко ваш контрактик…
- Немножечко?
- Ну… в пределах разумного. С поправочкой на мировое имя. А вы дадите этому…, роль, и чтобы я его больше в телевизоре не видел.
Внезапно в кабинет вбежала испуганная секретарша.
- Петпетрович, из министерства звонят. Говорят, что у нас на крыше какой-то голый придурок ошивается. Спрыгнуть, что-ли, хочет?
- Вот почему в министерстве знают, что у нас на крыше творится, а я обо всём узнаю в последнюю очередь? - с досадой сказал директор. - Пойдемте, Лексейлексеич, посмотрим, что там такое.

Они вышли на улицу. Возле театра уже собралась толпа зевак. Директор поднял голову вверх и узрел на крыше вчерашнего телегероя. Абсолютно голый Коко вцепился в одну из оставшихся квадриг, которая слегка накренилась. Кроме него на крыше были еще два человека с фотокамерами.
- Ты что там делаешь?! - заорал директор.
- Фотосессию! - прокричал в ответ Коко. - Для журнала мод.
- Какую еще порносессию? - орал директор, - слезай оттуда, быстро! И квадригу отпусти!
Квадрига накренилась еще сильнее. Коко отчаянно пытался удержаться на крыше вместе с квадригой.
- Отпусти квадригу! - вопил директор. - Лучше сам прыгай, а квадригу не трожь!
- Вот видите, - крикнул Коко, обращаясь к зевакам, - как меня здесь травят? Им квадрига дороже, чем великий танцовщик!
- Да, да, смотрите, до чего его довели, - начали возмущаться в толпе. - Совсем загнобили. Даже с крыши сброситься заставляют.
- С таким директором откуда угодно сбросишься!
- А почему он голый? - сердобольно простонала пожилая дама. - Бедняжке даже надеть нечего.
- Ага. В бутике “Шанель” сегодня санитарный день, - саркастично ответила ей какая-то злобная тетка.
- Ну и дура же ты! - накинулись на неё окружающие.
- Да она директора поддерживает!
- Надо петицию составить, чтобы директора выгнали!
- Долой директора! - истошно завопила какая-то старуха.
- Долой! Долой гада! - охотно поддержала старуху толпа.

Мощный рев толпы сотряс стены театра, и несчастная квадрига, за которую цеплялся Коко, полетела вниз. В толпе раздался истеричный визг. Достигнув земли, квадрига разлетелась на куски, а Коко… Коко, которого в последний момент схватили люди с фотокамерами, остался на крыше.
Поняв, что душераздирающего зрелища сегодня не будет, недовольные зеваки начали расходиться. Площадь опустела, и только оставшиеся две квадриги грустно взирали сверху на осколки своей погибшей товарки.

Через полчаса Коко явился в кабинет директора вместе с худруком. Схватил, по обыкновению стул, и уселся посреди кабинета. Ни тени смущения или раскаяния за разбитую квадригу он, судя по всему, не испытывал.
В этот раз директор репетировал заводской лексикон примерно час. Лексейлексеич, кивая головой, мысленно сочинял новый балет для Амстердама, а Коко, тоже мысленно, свою речь для новой телепередачи.
- Лексейлексеич, - внезапно успокоившись, сказал директор, - вы помните, о чем мы с вами договаривались?
- Что? - очнулся худрук. - А, да! Послушайте, Коко... В общем, я решил дать вам роль в балете.

- Надо же, - ухмыльнулся Коко. - С чего вдруг такая милость?
- Ну мы тут с Петпетровичем подумали, что надо вас задействовать, а то вы совсем с ума сходите. Да и зрители просят. Короче, какую роль вы хотите?
- В белом платье, - быстро сказал Коко.
- Еще чего не хватало! Вы что, не понимаете, что перепутать вас с девушкой, может только совсем слепой и выживший из ума старик, в темную, безлунную ночь? - хамски ответил худрук.
- А была у нас Стюшка, один в один, как Коко, - вдруг вспомнил директор. - Жаль, я её выгнал…
- Ага, - злорадно сказал Коко, - теперь жалеете, да? А я вам тогда говорил...
- Да, - ответил директор. - Очень жалею. Жалею, что её выгнал, а тебя оставил. Надо было вас обоих выгнать. А мне сейчас в министерстве сказали, что если еще раз такое повторится, то…
- То, что? - заинтересовался Коко.
- Ничего. Пойдешь вслед за Стюшкой шпагаты раздвигать.
- Ну так какую роль выбираете? - прервал их воспоминания худрук.
- В белом платье, - твердо повторил Коко. - Не то снова на крышу залезу.
- Лексейлексеич, - умоляюще попросил директор, - ну дайте вы ему это платье. - В конце концов, премьера уже прошла, и вам не надо будет стоять рядом с ним на сцене. Никто ничего и не узнает. А ваше мировое имя будет соответствующе вознаграждено. - Директор написал на бумажке какую-то сумму и показал худруку.
- Ну ладно, - нехотя согласился худрук. - Только ради вас, Петпетрович. Идите, шейте себе платье, - разрешил он, обращаясь к Коко.

Вопреки опасениям худрука, Коко очень удачно вписался в роль. Публика выла от восторга, дамы бились в экстазе, мужчины тоже. За билетами была давка и возле театра даже пришлось открыть круглосуточный травмпункт. Пользуясь этим, директор увеличил цены на билеты в два раза, но счет пострадавших, всё равно исчислялся десятками. Зачастую в театре можно было встретить дам постбальзаковского возраста в гипсе и на костылях, пришедших полюбоваться на несравненного Кокошеньку.
- Как фе ему ифет это фатье, - восторженно шептала одна из зрительниц, с трудом шевеля загипсованной челюстью.
- Точно. Ни одному мужику так платье не идет, как нашему Кокошечке, - поддержала её соседка, прикрывая ладонью подбитый глаз. - Хоть одним глазом, но я это вижу!
- А как он на пуантах летает! Женщины так не могут! - выразила восторг еще одна поклонница в корсете, у которой явно были сломаны ребра.
- Ещё бы! У них все бабы в театре кривоногие. Кокошечка сам это по телевизору говорил. Их худрук только таких и любит, - вставила зрительница с загипсованной ногой. - Потому что он сам кривой и тупой. Вы же смотрели “Не все дома”?
- Это моя любимая передача, - умильно сообщила дама с забинтованной головой. - Правильно Кокошечка их на чистую воду выводит. Пусть все знают, что в этом недотеатре творится.
- Но ведущий в той передаче настоящий хам, - заключила шестая дама без видимых увечий. - Никакого почтения к нашему великому Кокошеньке. Слова ему сказать не дает, постоянно перебивает. Гнать таких ведущих надо.

Несмотря на пробитые головы и сломанные ребра, жизнь в театре, казалось, потихоньку налаживалась. Коко наслаждался своим белым платьем, и директор слегка успокоился.
Но однажды вечером худрук ел традиционный бутерброд с черной икрой и лениво переключал каналы телевизора. И вдруг он увидел знакомое лицо.
- Скажите, Коко, - поинтересовался ведущий, - вот вы приняли участие в новом балете “Светлое Будущее”. Расскажите, пожалуйста, что это за балет?
- А что про него рассказывать? - деланно удивился Коко. - Так себе балет. Не “Лебединое Озеро”, прямо скажем. Да разве наш недохудрук может что-то дельное поставить? В этом балете только одна роль нормальная, и то, потому что её исполняю я! Если бы не я, то в этом балете совсем было бы нечего смотреть. Вот вам пример: до меня эту роль исполнял один кривой урод, любимчик нашего худрука. Так зрители через десять минут со спектакля убегали, а в антракте зал совсем пустой был. Да и билеты только на треть были раскуплены. А я, я любой спектакль могу вытянуть, даже самый бездарный. Все идут смотреть только на меня, и балет уже никого не волнует...
Худрук выключил телевизор.

На следующий день Коко прибежал вечером в театр на спектакль и вдруг увидел, как ему навстречу идет недоделанный сильфид загримированный на роль. Увидев остолбеневшего Коко, сильфид злорадно ухмыльнулся и сказал:
- Сегодня я танцую. А тебя худрук со спектакля снял. Сказал, что ты больше никогда эту роль танцевать не будешь.
Едва сдержавшись, чтобы не заехать сильфиду по наглой роже, Коко ринулся к худруку. Не постучавшись, он ворвался в кабинет.
- Лексейлексеич, - возмущенно заорал он с порога, - почему меня сняли с роли?!
- А вы сами не догадываетесь? - тихо спросил худрук, даже не повернув головы в сторону Коко.
- Догадываюсь, - язвительно ответил Коко. Стоя в открытых дверях, он начал громко орать на весь театр: - Это всё из-за того, что я гений! Мне все завидуют, и вы тоже мне завидуете больше всех! Потому что вы никчемный, бездарный, бесталанный хореограф и недохудрук. Я пожалуюсь самому директору, что вы меня гнобите. Я всем расскажу…
Лексейлексеич встал из-за стола, подошел к Коко и презрительно сказал:
- Пошел вон.
Затем, вытолкнув опешившего Коко в коридор, и закрывая дверь, добавил:
- Платье и венок можете оставить себе. На вечную память.

Глава девятая "LE PETIT CHAPERON ROUGE"

Ballet en trois actes

ACT 1

PROLOGUE

Однажды директор вызвал худрука к себе и сказал:
- Лексейлексеич, вот почему у вас все балеты про каких-то пролетариев, а для души ничего нет? Почему у нас совсем не стало сказок? Про принцесс, про фей, про колдуний всяких. Сколько можно этот соцреализм показывать?
- Что-то случилось, Петпетрович? - невозмутимо спросил худрук.
- Нет, то есть да. Девки приходили, жаловались, что вы их в спецовках ходить заставляете. Говорят, что уже забыли, как балетные пачки выглядят. И из министерства мне сегодня звонили. Интересовались, у нас тут театр или дом колхозника? В общем, я хочу, чтобы вы поставили какую-нибудь сказку. Ну хоть Красную Шапочку.
- Сказки я уже перерос, - ответил худрук. - Тем более, что музыки к балету нет. Композитора искать надо.
Ой, не лепите мне горбатого, Лексейлексеич, - скривился директор. - У вас во всех балетах одна и та же музыка. Балетом больше, балетом меньше…
- Кажется, я про Красную Шапочку порнушку смотрел, - вдруг вспомнил худрук. - Давно уже. Там такая мамаша была. Представляете, она сразу с двумя…
- Не надо подробностей, Лексейлексеич, - перебил директор. - Я это ещё раньше вас видел. Там такая бабуля была, что мамаша ей в подметки не годилась. Сразу три дровосека к ней пришли и… Эх, было время! Ну так что, будете ставить эту порнушку?
- Порнушку?
- Тьфу, запутали вы меня! Сказку! СКАЗКУ! Про девочку, для девочек, в пачках, на пуантах!
- Нет, - категорично отказался худрук. -У меня сейчас балет про французскую революцию готовится. Не до сказок мне.
- Французскую? - вдруг задумался директор. - А что, это идея! Раз вы не хотите ставить французскую порнуш… тьфу, сказку, я выпишу балетмейстера из Франции! У меня ещё ни разу в театре француза не было. А вы идите, революционируйте дальше.

PREMIER TABLEAU

Директор не привык бросать слова на ветер и через несколько дней в театре появился настоящий француз из Парижа. Захватив свою секретаршу и по совместительству переводчицу с иностранных языков, директор лично отправился знакомить француза с труппой.
- Катерина, - говорил по дороге директор, - ты ему скажи, что сейчас мы пойдем смотреть труппу и выберем Красную Шапочку под моим личным руководством.
- Уи, уи, - весело соглашался француз. - Шапошка, уи.
В то время как основная труппа репетировала революцию на сцене, балетная труппа второго состава разминалась в репетиционном зале. Внезапно в зал вошли директор с секретаршей, а с ними какой-то лысый, носатый старичок.
- Знакомьтесь, - сказал директор. - Это месье Гранпа из Парижа. Будет у нас балет ставить. Красная Шапочка. Сейчас и кастинг проведем. Я лично за этим прослежу.
- А Шапочка тоже будет в галошах и спецовке? - поинтересовались девушки.
- Нет. Будет хороший, интересный балет. Я вам обещаю, - успокоил их директор. - Ну-ка, быстро все встали в красивые позы, как вас учили.
Сильфиды-колхозницы радостно загалдели и поспешили принять красивые позы, чтобы месье Гранпа видел товар лицом. При этом каждая старалась оттолкнуть свою соседку и выйти вперед. Француз ходил перед строем сильфид, недовольно хмурился и морщил нос.
- Чего он кривится? - спросил директор у секретарши. - Ему что, наши девки не нравятся? Ну-ка спроси.
- Иль йа дэ проблем? - спросила секретарша у француза. Француз в ответ что-то залопотал.
- Он говорит, что Шапочка - это французская девушка, а наши плоские, курносые, монгольские лица на эту роль не подходят, - объяснила Катерина.
- Ничего себе! - возмутился директор. - Ему еще и наши лица не нравятся? Я, значит, на него в министерстве деньги выбил, а он тут приезжает и сходу всех нас по роже. Катерина, ты ему скажи, что...

Но договорить директор не успел. В этот момент открылась дверь, и в зал вошел Коко, который, по обыкновению, в спектакле не участвовал и пришел в театр просто, чтобы с кем-нибудь поругаться и послушать сплетни.
Увидев его, француз остановился, как вкопанный. Глаза у него широко открылись, он простер руки по направлению к Коко и закричал:
- Сэ льюи! Сэ льюи!
- Это он! Это он! - машинально перевела Катерина.
- Кто - он? - недоуменно спросил директор.
Месье Гранпа повернулся к директору и торжественно сказал:
- Лё Пти Шапрон Руж!
После этого он уткнулся лицом в плечо Коко и зарыдал.
- Маленькая Красная Шапочка! - так же торжественно перевела секретарша и захихикала. - Ой, Петпетрович, да что с вами? Вам плохо? Дайте воды кто-нибудь!
- Катерина, - придя в себя, сказал директор, - а я ведь, так и не видел твой диплом лингвиста. Может ты соврала, что он у тебя есть? Или ты его в подземном переходе купила?
- Да что с вами, Петпетрович? - возмутилась секретарша. - С чего вы на меня взъелись-то?
- Тут одно из двух. Или ты плохо переводишь, или этот француз - идиот.
- Я хорошо перевожу, - обиделась Катерина. - Это ваш француз идиот. Но не я его сюда приглашала.
Тем временем Коко брезгливо пытался оторвать от себя незнакомого старикашку, который обмочил ему слезами новую футболку от известного модельера. Но это было не так-то просто. Вдоволь нарыдавшись, француз цепкими руками внезапно схватил Коко за голову, начал гладить его по щекам и причитать:
- Ву вуайе? Сэ тан врэ визаж франсэ! Кэль нэ! Сэ лё нэ франсэ! Кэль буш! Франсэз! Сэт ом этан врэ франсэ!
- Что он там верещит? - спросил директор.
- Он говорит, что у Коко настоящее французское лицо. Нос, рот - всё французское. И вообще он истинный француз.

Услышав столь лестный для себя перевод, Коко перестал сражаться с противным стариком и поинтересовался у секретарши:
- Это кто?
- Балетмейстер из Парижа. Приехал ставить балет “Красная Шапочка”. И сказал, что ты - Маленькая Красная Шапочка. Наверное, на роль тебя взять хочет, потому что ты - настоящий француз, как он говорит.
Коко радостно округлил глаза:
- Меня? Я согласен. Вот, все слышали? - гордо повернулся он к труппе. - Я же всегда вам говорил, что у меня французские корни. Сам француз из Парижа это признал. И я буду настоящей Красной Шапочкой.
- Ещё чего не хватало! - возмутился директор. - Катерина, ты скажи этому мусью, что Коко у нас - самый паршивый танцовщик. Он ничего делать вообще не умеет, в ногах заплетается, и я бы его давно выгнал, нафиг, но у меня доброе сердце, и мне жаль это никчемное создание, потому что без меня он совсем пропадет.
- Чего?! - Коко удивленно вытаращил на директора глаза. - Это вы про меня сейчас? Совсем с ума сошли? Не переводи это, - сказал он секретарше.
- Кэль бозьё! - вскричал француз, пытаясь ткнуть Коко пальцем в глаз. - Франсэ, натюрельман!
- Катерина, переводи! - заорал директор. - Быстро!
Катерина секунду подумала, затем вспомнив, как директор усомнился в её дипломе, затараторила:
- Коко э нотр плю гран дансёр. Иле гранд этуаль. Иле респекте де ту. Нотр директёр лестим, нафиг, парскё Коко э лё промье дансёр дан лё монд.
- Жи а конпри ту де сюит, - радостно ответил месье Гранпа. - Жэ ан ном дю монд дан лё бале. Жё вузэ апруве лё роль, - он снова взрыднул и уткнулся лицом в грудь Коко. - Демэн, ну комонсон нотр репетисьон.
- Что он сказал? - крикнул директор.
- Он сказал, что сразу всё это понял. Но он - балетмейстер, он так видит. Сказал, что у него мировое имя в балете, поэтому он берет тех, кого считает нужным и спорить с ним бесполезно. Завтра начнет репетиции, - ответила секретарша, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

- Как же они меня достали со своими мировыми именами. Но ведь Красная Шапочка - девушка! - настаивал директор. - Она не может быть с трехдневной щетиной, как это чучело!
- Это я чучело? - возмутился Коко. - Ничего себе! Не успел зайти в мой родной театр, как меня уже травить начали.
- Вытравишь тебя, как же, - проворчал директор. - Никакой дуст не возьмет. Катерина, что француз сказал?
- Что Красная Шапочка мужского рода.
- Вот этого даже в той порнушке не было, - рассердился директор. - Красная Шапочка точно девкой была, я сам видел. Почему она вдруг мужского рода стала?
- Потому что лё, а не ля.
- А вы что, сказки по порнофильмам изучали? - поинтересовался Коко.
Директор тяжело вздохнул и медленно произнес:
- Я уже понял, что сегодняшний день я закончу в дурдоме. Но перед тем, как я окончательно погружусь в пучину безумия, Катерина, я ещё успею подписать приказ о твоём увольнении. И о твоём тоже, - пригрозил он Коко. - Говорите толком, что там француз сказал?! И чтоб без ляляканья этого!
- Что ему всё равно, девочка или мальчик. Три года назад он Золушку ставил, так она вообще с бородой была. Нам ещё повезло. Коко побреют и выщипают ему брови.
- Что, опять?! - заорал директор. - Не позволю! Он только-только на человека походить стал, а его снова выщипать хотят! Ни за что! Не дам!
- Ваше какое дело? - грубо спросил Коко. - Мои брови, что хочу, то и делаю. Если так надо для роли, могу и вовсе их сбрить.
- Тогда лучше мне на глаза не попадайся.
- А я всем расскажу, что вы меня гнобите. Вся Франция узнает, как вы гениям брови щипать не даете.
Француз снова начал что-то лопотать и дергать директора за рукав.
- Да что ему опять надо? - с досадой отмахнулся директор. - Катерина, спроси.
- Он говорит, что ему нужен дровосек.